Исповедь для единственной

Здравствуй, милая.
Я прошёл многие мили, километры и вёрсты плыли, вёсны, зимы и осени стыли, и принял, что вещими были сны, укрытые былью.
Много раз просыпался с щемящим чувством, я слагал черты твои промелькнувшие в цельный образ; не смоглось, не создалось — совершенство не досягаемо даже лёгким касанием.
Нотки отчаяния тают на окраине у сознания, таят горькое осознание, что приталено по меркам веры в тайну неприкасаемой.
Я искал отголоски, нотки голоса твоего в голосах всех женщин, может быть, созданных в поисках той, одной единственной, женщины, но, кажется, поздно — ты повенчана с Господом.
Я не ведаю, как ты выглядишь, а ведь, может, сложатся звезды, и ты выглянешь из окна уходящего поезда, выкрикнешь взглядом: «Я здесь, я была рядом!»
Если б знала ты, сколько во мне нерастраченной нежности — реки, моря, океаны, бесконечности, целая вечность, что живёт лишь о тебе одной мыслью; ожидание как убийство.
Я тебя видел бессчётное множество раз в уголках улыбок, в глубине чужих глаз. Я встречал твоё имя между строк книг о любви и писал их авторам письма длинные, чтобы нас познакомить смогли.
Я хранил твои тайны, берегла ты моё отчаяние. И стихией огненной, пламенной, озаряя ночи и дни бесталанные, рождались стихи долгожданные.
Я скреплял свои мысли рифмами искренними, я страшился признать, но надеждам раненным ожиданиями нужна смерть: каравеллам моим малочисленным к тихой пристани, видимо, истинно, ныне и присно к крайнему выстрелу никак не успеть.
Я всё реже вижу сны, полные смысла, о тебе. Плещутся лебеди гордые в голове; беды и горе делят поровну, подвое; где уж мне, месяцу одинокому в нищете, по уши в сентябре, что уже.
Завершаю на этом свою исповедь для единственной, для единственной чистой причины отсрочки кончины жизни унылой ныне на грешной земле.
Прощай, милая, мы приплыли к Сцилле, и Харибда тщится успеть к торжеству смерти...