Матушке да батюше - спаси Бог!

МАТУШКЕ МОЕЙ

С каким восторгом Ты носила —
Второго, что под сердцем ёрзал.
Казалось, что Россия колосила,
Когда смотрела Ты на звёзды,

А муж — красавчик и влюблённый!..
Ты никогда не доверяла,
Что он, со смертью разведённый,
Не схватит, близко что лежало.

Быть может, двое успокоят
Его тожественное сердце?!
Как он любил детей в покое,
Когда заглянет в подземельце.

Так называл он спальню лихо,
Куда вошёл уже четвёртый…
Бежать, бежать к кровати тихо,
Где Ты спала луною блёклой.



БАТЮШКЕ МОЕМУ

Мне кажется, я перенял
Энергию ту сокровенную,
Что в лагере он восприял, —
Артериально-венную.

О, сколько, сколько, сколько раз
Был на краю погибели!
Наверно, думал он о нас —
И выжил он и воссиял! И были мы!

Он потихонечку рождал,
Не торопясь, пока был крепкий.
И понимал: воссоздавал
Наш род всеславный и довольно редкий.

Никто не донимал его —
За что он борется у края?..
А он творил моё чело,
Наш род ещё раз создавая!



ВОСТОРЖЕСТВИТЬСЯ!

Как родовая амнезия —
не удаётся мне запомнить
тот лагерь смертный неказистый,
где б умер я! да не рождённый!

В Баварии лежит он где-то,
где мой младой отец ишачил,
где до гола он был раздетый —
буквально: как батрак батрачил.

Он был в плену. Военнопленный.
Эх, знали б, кто он был по чину,
какая кровь струится в жилах!..
Бесстрашен был не беспричинно…

Конечно, женщины полюбят:
они грустят от склизкой были.
И угостят и приголубят
(о всякой мрази — позабыли!)

Вот так они его любили:
подкармливали ненароком
и так молили, так молили,
чтоб всё закончилось до срока.

Но вот пришли америкосы,
всех выживших сочтя по пальцам,
и всех отправили до срока
к сибирским сталинским страдальцам.

Вот так вот выживал мой батя,
чтобы в рожденьях насладиться.
Не далеко ведь до распятья,
но он сумел восторжествиться!



МИЛАЯ-МИЛАЯ МАМА!

Ах, милая-милая Мама!
Конечно, Ты самая-самая!
А я в Тебе, словно пророк, пророс —
Продукт случайный назабвенных рос!



ЗАЧАТИЕ

Я знаю, что зачатие
Случается случайно,
Когда восторжен дух
Любви необычайно,
Когда ты проникаешь —
Не в тело, прямо в дух,
Уже не замечается:
Сливается что слух,
Ваш нюх, ваши глаза
Сливаются случайно,
Таинственно слеза
Звенит чудесной тайной!..

Я был зачат! В Тебе!
Лазурный был рассвет!
Бог весть, увидел я —
Чудесный этот свет?
И свет струился как,
Когда в Тебе явился?
И слышал ли слова?
Отец мой веселился?
Душа струилась как,
Сквозь тело проникая?
Любовь сильней огня!
Ах, эта птичья стая!



РОЖДАЛСЯ Я

Рождался я в Сталинабаде,
Столице на краю земли,
В сороковом почти что граде
(По Цельсию!). Меня вели

Из рая чрева моей матушки
В простыни белые земли,
Я оставлял следы гранатовы
И голосил: «Как вы могли?!»

Меня, конечно, пеленали,
Лишая степеней свобод,
И крепко очень обнимали,
Когда увидел небосвод:

Иссине-чёрным было небо,
А с краю — блеск голубизны…
Мне показалось, в небе не был я
До предстоящей мне тризны.

Но ошибался ненароком:
Ах, кто же мог меня послать
На землю вообщем-то до срока?
И отчего я мог стенать?!

Но я родился, слава Богу!
Заулыбался понемногу!



МОЯ СУДЬБА

Меня судьба качала
С сакрального начала!
Сначала на руках Твоих,
Пока мой голос не затих,
Потом скучал я в люльке,
Как хладная сосулька,
Пока не сел в качели,
И мы с Тобой запели!
Ты пела, как народ поёт,
Теперя вот — и мой черёд!



ПОД СЕНЬЮ ХРИСТОВА КРЕСТА

Если бы мой дед не родился,
Если бы не выжил отец…
Слава Богу, и я потрудился —
В спальнях! Ой, молодец!..

А теперь Божий храм воздвигну,
Чтобы правнук мой славный и внук
Отпевали в земную тризну —
Ведь для этого нужен слух!

Чтоб меня они хоронили
Под сенью Христова Креста,
А в гроб плащаницу стелили
Из стихов моего холста!



ПЕСНЯ ТОЛЬКО И ЖИВЁТ — В НАРОДЕ!

Песня только и живёт — в народе.
В русском — песня русская живёт.
Оттого спою я в том же роде,
Чтоб народ струился в хоровод.

Чтобы топнул, кто мужик, ногою,
А кто нежная, вздымала томно грудь.
Сам и хоровод в мечтах построю,
Чтобы круг был круг — ни как-нибудь.

А стихи — пусть в песнях умирают,
Чтобы помнить тех, в кого влюблён.
Ведь не далеко так и до Рая,
Если песнею влюблённых окрылён!



ГДЕ МОИ СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ?

Никогда я не жил в России,
И родился в Сталинабаде…
Но куда только не носили
Ветры странствий любви и симпатий:

Академгородок сибирский
Приглашал меня, школьника, дважды.
И сроднился с Сибирью я сильно:
Был в четырнадцать лет отважный,

А в пятнадцать играл на гитаре
И на слух быстро схватывал песни,
Сочинял даже, был небездарен,
И с подругой своей куролесил:

Визбор близок, туманный Бродский —
Так приятны в песнях нюансы.
Вознесенского томик ожил,
Когда я перепел его стансы.

Ай, как пел! Голос был так всесилен,
Я купался в возвышенных нотах,
И соседки мои голосили,
Когда мне удавались длинноты.

А в семнадцать я пел в ансамбле:
Туфекчан Жак привёз нам гитары
Из Парижа! И с небесами
Мы дружили, словно гусары…