gibel

учусь, мастурбирую и сплю,
плачу временами и пью.
пью, когда не лезет в рот
алкоголя этиловый сброд,
пью, потому что зовут,
потому что просят придти,
бутылку однако ждут,
а не меня во плоти.
спрашивают как дела,
но не у меня, однако.
коммуналки сухая стена
покрывает дворы толщей мрака.

считаю на небе звезды,
людей не слышу упреки,
что я мол в свои уже годы
пишу мрачные строки.
что мне до их критики?
впрочем, ранее было обидно,
теперь же иные нытики
будут вам слезы лить очевидно.

мне мать говорит, что старю
себя раньше нужного срока.
что я молода и таю
в ненависти и пороке.
и ответить я ей не смогла
нарочитой, задуманной колкостью,
быть может, увы, поняла,
понурости этой все тонкости.
может быть осознала,
что конец страданий и боли
начинается по неволе,
и нет у него финала,
нет заключительной точки,
не поставить даже восьмерку,
развалившуюся на строчке,
и нет никакого толка.

не может быть названо это
апатией или еще чем похуже,
пошлее слова не знаю,
к тому же, здесь термин не нужен.

доверие к людям просчитано
по простой и сухой формуле,
как бы не было это обыденно,
но это - перпетуум мобиле.
доверие к человеку
равно его доверию к вам.
иного здесь просто нету.
иное - просто обман.

не видать окончания времени,
не видать за окном фонарей,
стена коммунальная теменью
закрыла названия дней.
ни месяцев, ни недель,
только грязная, сбивчивая постель.

начало конца - звучит пошло,
от крылатой сей фразы мне тошно,
но никак не назвать иначе
момент, когда ты не плачешь,
а смотришь в стены и двери,
и им с каждым днем больше веришь,
чем людям, которые жмут тебе руки,
упорно бьются в друзья и подруги,
спрашивают о делах,
пьют с тобою впотьмах,
а на деле выходит никак.
в итоге, ты просто мудак,
эгоистичен и скучен,
потому что их бредни не слушал.

на небе насчитано двадцать пять звезд,
скурено шесть папирос.
ни одного не слышно ответа
на критику вашу поэта.