his and hers

Она ненавидит серость, людей, грозу.
Людей больше всех, но это все там, за кадром.
Украдкой из глаз вытирает она слезу.
Да это не слезы, а так, просто. Там внизу
Воробушек бьется за крошку от хлеба жадно.

А Он ненавидит курение, ложь и боль,
Любую из той, что мир смог для нас придумать.
Да, каждый пускай сам себе выбирает роль,
И каждый быть хочет не меньше же, чем король.
А он в стороне. Старается жить без шума.

Она же курила. В неделю по пачке–две.
И ложь не любила, но все же ему врала,
Но лишь чтоб не слушать лекции о вреде,
Чтоб не заставлять его думать о себе.
И да, она знала, что в корне же не права.

Он знал — она врет. Он видел ее не раз.
И сам же ей врал, мол, мы с разных городов.
Он видел, как в ней потихоньку огонь угас.
Он понял, что это не вылечить сотней фраз.
Но все же лечить он ее был вполне готов.

                ***

Она покупает билеты на самолет.
Еще шесть часов — и увидит она его.
Он мечется в панике: этот ее полет,
Это ее паспорт\билеты\взлет,
Поставило чертов вопрос о правде ребром.

И, сердце скрепя, он ловит такси туда,
В дом всех самолетов и самых усталых душ.
Средь всех пассажиров он сразу узнал — она
Та, что стоит у бара. Да, да, она!
Признанье. Прощенье. Объятия. Кофе. Душ.

                ***

Она ненавидит людей, серость и грозу.
Еще ненавидит ложь, но про то поздней.
А врать позволяет, странно, но лишь ему.
Ей наплевать, что так можно пойти ко дну.
Ей наплевать. Просто с ним и ко дну теплей.

Он был готов лечить ее сотней фраз.
Он был готов и способ найти другой.
Пока в ней совсем огонь еще не погас,
Пока он слегка, но все же светИт из глаз,
Она будет his. А Он будет только hers.