Так горы, как звёзды, растут на закате

                *     *     *      
Так горы, как звёзды, растут на закате,
и, если где больно, скандал не закатят, —
растут как «язык» у поющего горла,
и лишь позвоночник под честностью горбит.
А дальше — распад на прожиточный минимум
и, может, расчёт: чтоб фамилию выменять —
на репрезентацию: автор как ноль,
бесповоротно влюблённый в бемоль.

Грущу не по грузу сакрального сора:
что бог со вселенной, как с домом, рассорит,
что, вместо Платона, за прялку посадит,
чтоб после размял свои кости в посаде. —
Погосты стоят как дома с этажами,
где души молчат и закат отражают.
Не выбиты стёкла — но спеют пшеницей:
модальным глаголом с чьих рук поживиться.

Не люди там бродят средь лестниц, как ножниц,
чтоб, улицу срезав, — моделью размножиться,
но нечто от духа (теперь уж без плоти),
и призрачным абрисом в стены колотят.
Как будто сказать что хотят — но не могут,
как будто застряли продуктом немого...
И длится их частность, растёт, словно фуга,
и многих, пришедших с цветами, отпугивает.

Так нет нам пророков в прорухе от горя:
дав час зацепить, — как в калитку, прогонят —
в полярную данность и замкнутость неба —
на деле опробовать шины для НЭПа:
резина упруга и катит как надо,
но вряд ли про нас, чтоб ногами командовать.
Есть статус свободы — но правила нету,
чтоб править собою, как Космос — планетой.

И вряд ли отпустит нас местная злоба,
чтоб что-то понять, чтоб в судьбе помогло бы.
Ни в «струнные нити» — квартета сверх Разум,
ни в йога возможности пасть угораздит.
Для жизни как жизни мне нужен не тонус,
плачевно, как Ницше, с которого тронусь, —
но «вещь», чтоб, как птица, с присеста  не знала,
с каких поднималась глубин, как завалов.

Не слышу боренья — как память отшибло б.
Горит моя совесть пред сейфом без шифра.
И поле пшеницы стоит пред глазами,
и множеству рук себя взять предлагает.
Как будто бы сбилась программа у долга,
и вновь прокуратору видеть удобно:
как воет стихия и крыльями машет,
и что-то кровавое жмёт под плюмажем.

Я дверцами грудь себе к зренью раздвину,
наполню глаза свои слухом, как гимном,
где красные птицы — в бутонах, как маки, —
Будёнными навзничь эпохи вымахивают.
И крик не кричит. И могилы не зреют.
Но то же Распятие ждёт ротозеев:
где дерево миром в судьбе кровоточит,
и взгляды вовнутрь зацветают, как почки.

Касаясь щекою, — бог высь наблюдает,
где вяжут стропила сторонников дали,
а мать — погружённая в бога из плоти —
до капли последней всю волю исполнит.
Уходит эпоха — которая к ряду? —
где легче б отдаться певцу, чем снаряду;
но виршам не внемлют и мнутся, как крабы,
пока за вселенской доскою накрапывает.

С молочных зубов выйдет мост эстакадой,
оградой с афишами вид свой отгадывать.
Посмешищем с улиц — как солнце ослепит —
спелёнутым мальчиком вынесут сплетни.
И боль родовая с ресниц палым оком
по битому слову припустит выохивать.
И нет мне задержки, и нет мне причины —
венозные ветви не вскрыть перочинным...

Пусть глухо, но срочно стучит по подъездам
апрельская очередь к мукам по Ездре,
к весеннему стоку оправданных спячек,
трубой Ерихона в коленцах выпячивать;
и гнуть неотступно, и сдаться не в меру —
опять тишину голым шагом вымеривать,
чтоб с плесками с крыш выпускать из засады
двойную тоску: за троих не досадовать.

P.S.
Так мрачной порой начитавшись Картезия,
кладёшь на колени «Апрельские тезисы»,
где шуму с порывом — Байкал осушили б,
как будто бы где-то зашили им шило.
Но так ведь и строят и верят во что-то:
с двух губ от вождей — хоть пространство заштопать!
А после кладут на прорыв автогенить,
где ближе к рубашкам — родителей гены.

Над новым проектом прорабы не бьются,
но страстно следят за красавцами в бутсах.
Волнуется море — бабло притекает;
аэропорты забиты тюками.
Где армия вермахта — армия веры:
сойдутся расшатывать полую сферу.
Прижимистый лётчик не знает удачи,
петлёй, как от Нестера, корпус оттачивать.

Всё кончится тем же, что было недавно,
где мы победили, по всем нашим данным.
Так пусть лучше бьются  в футболе, на ринге,
чем выводить наш крылатый на Ригу,
на Дюссельдорф и коварные Штаты —
в свободном полёте их « бабу» ушатывать.
Но если придётся — всегда мы готовы,
как минимум сил, предъявить ГТО им.