Ночной разговор

"Если позволите. Я бы не стал брать эль -
он здесь настолько плох, что помои и те
приятней. Простите настойчивость: сел на мель,
вот, последнее убегает, что молоко на плите.
Я, знаете, много видал и видывал,
очень много - не хватит слов рассказать,
но, простите, пущу я, пожалуй, на тормозах,
потому что на вас эпопею скидывать
несколько неприлично и в некотором смысле грубо.
Попробуйте водки, она всегда бодрит, да и подделать
не решаются - ибо не за чем. Да, утром горят трубы,
но от какого напитка они не горят, если не знать предела?
Вы по делу сюда или на свободное, так сказать,
пришвартовались? Увы, из меня флиртовальщик ни к чёрту,
да и какие беседы с прекрасной о дивном, когда в глазах -
боль историй, утрат, да и вообще после алкоголя всё мёртво?
Пожалуй, не буду вас утомлять. За день в этом городе
люди невероятнейше устают, и стараются спрятаться
кто в баре, кто - за барной стойкой. Да, вы правы, здесь то, ради
чего стоит спрятаться и в чём потом испытывать радости,
каждый находит сам. А сейчас, позвольте, был рад помочь,
пожалуй, поспело время мне удалиться прочь.
О, давайте я помогу. В этом баре не любят женщин
волевых и сильных. Собственно, их не любят любых,
если они, что называется, не на приколе, и способны вещи
назвать именами. Вам не скажут речей слащавых и злых,
вам не скажут, но, будьте уверены, этот за барной стойкой
будет таращиться сквозь вас, как и любой другой - словно мимо,
но представляя, как по завершении вы встаёте с койки,
а он, полумёртвый, лежит, не в силах сказать своё имя.
Их нужно трезвить. Вот так. Вот так. Эй, проснись! Два бокала!
Не фирменного, разумеется, - кому ваша ерунда нужна,
давай местного! Два, сдаётся мне, окажется мало,
возьмите четыре. Да, этим людям порой не хватает у шеи ножа.
Ах, к сожалению, на моих карманах покоится ветер -
штиль воцарился над гладью уже давно в силу ряда событий,
за которые поочерёдно определённые люди в ответе,
и ни один из них из ответной комнаты, вероятно, не смог выйти.
Спасибо. И за понимание. Не хочу утруждать вас беседами -
вы ведь не за этим сюда явились... Ах, благодарю за приглашение.
Здесь, знаете, тяжеловато иной раз даже просто пообедать,
не говоря уже о том, чтобы элементарно наладить общение".

Выдох. Половины бокала нет.

"На вопрос о провинции не найти ответ.
Любая провинция выбрала свой удел только тем,
что она провинция. Будь то транспортная или портовая,
торгашёвая или мануфактурная - кто бы как ни хотел,
это провинция, хоть на голове теши камертон. Маяк -
это лишний шик, лишний блеск при нищете ума и
души. Да что там души, тут и в карманах гуляет сквозняк -
иной раз, залезая, боишься подстыть, вспоминая бумаги,
которые вот только вчера там бывали любимыми и родными. Возня,
всюду возня: в головах, в кабинетах, в столах, на антресоли,
в то время как на лице намакияженая мазня
в двух вариациях: на парадах с улыбкой, а в основном - имитация боли,
а когда открывают рот, то морозом по коже бежит сквозняк.

Провинциальность не вытравить - она всегда впереди на шаг.
За душой ни гроша, но брильянтик под сто карат.
Первый лицеист, средний редактор и последний казнокрад -
провинциальность проникла в каждого своим желанием украшать".

Второй бокал. Выдох. Волнение.

"Люди любят рассказывать многочисленные истории с сюжетом,
который повторяется, меняя детали и наполнение,
но судьба отличается настолько раздутым бюджетом
в отделе иронии, потому, имея хотя бы каплю соображалки
и умея логически сопоставлять любые две пары фраз,
ты можешь продолжить любую историю-зажигалку
до того, как собеседник начнёт. Но что касается вас,
то здесь всё иначе,
и пока я не могу понять, что это значит".

Четыре водки.

"Люди любят прибегать к небылицам.
У каждого из этих вокруг, поверьте, три сотни сказок
на полке за надписью "На особый случай" пылится.
В них есть сюжет (определили выше), они начинаются сразу.
Моя история? Она остра, как "П", и длинна, как тень,
в моей истории юмор терроризирует книгу судеб - по всякому,
я, с одной стороны, почти такой же вот как эти и как те,
но с другой стороны я - катализатор".

По первой.

"Вы знаете, всюду - нервы,
даже там, где, казалось, им места нету,
посмотришь - ан-нет, у виска напряглись пистолетом!
И ждёт момента, чтобы - щёлк! - осечку дать,
чтобы ты дышал неровно,
а тут по-новой: щёлк! щёлк! щёлк! - как будто бы куда
сбежала пуля. Хмуришь брови,
и без того нахмуренные: что за дело?
Ну а нервишки-то шалят...
Вдруг бац! И полетело, и задело,
и поражён. О, вижу взгляд,
похоже, я вас развеселил. Давайте поднимем,
поднимем вторую и третью. К причалу, как говорится. Ух!
Я, простите, считаю, что надо б с котлетами по-отдельности мух
подавать. К слову: я не расслышал имя..."

Четвёртая не спешит.

"Форсирование души -
очень важный процесс,
его нужно применять, пока не наступил абсцесс.
О, простите, я вижу на вашем лице скуку.
Мне очень жаль, что я на такое способен,
что доставляю (к счастью, редкими временами) муку,
но путь мой в большинстве своём - первопроходен.
Буду откровенен. После четвёртой обычно,
особенно когда поверх жижка,
много слов и - другой человек. Нет, не думайте, та же личность,
но уже совсем другая полузакрытая книжка".

Выдыхаю. Беру ещё.

"Я много историй вам расскажу -послушайте.
Расскажу за борщом...
Разумеется, всем хочется кушать,
но, послушайте!.. Вы послушайте,
прошу, чтобы ошибок не повторять.
И пока есть выпивка,
и пока стронциевый заряд
летит - слушайте: широка, глубокая
и темна была, но горела вымпел как
светлолицая, но темноокая -
ночь над городом
или городами,
выявляя всё то, что так дорого,
и забирая. Трудами,
трудами мой путь был замешан
немалыми и увенчан
лаврами - предостаточно женщин,
и каждая на меня попросту вешалась.
Но не в них успех, разумеется, хотя они - и не кубки,
не трофеи возле кровати, я, всё же, частенько припоминаю носитель
со вздрагиванием, но это скорей от собственной глупости - губки...
Да, да, вот как сейчас. Вы правы, простите.

Работа? Она у меня горела,
сталью сквозь пальцы, если на тропы,
или банкнотами. Всё под прицелом.

Давайте ещё попробуем,
например, вот этот? Не утомил вас?
Вы знаете, да, я похож на священника:
одеяния, ворот, то же бессилие,
но нет, я не пастырь, хотя и мощей чердак -
опыт бесценный - с собой таская,
вменяю за выпивку и за уши,
иногда - за что-нибудь, что покушать,
но полно об этом. Похоже, морская
соль на вашем ботинке? Торговое?
Я так и думал, что вы не отсюда -
вы не похожи ни на какое чудо,
вы - личность новая.
Когда отправляется ваше судно?
Не скоро?
Да, я умею. Читать людей не так трудно,
когда смотришь на них в упор.

Нет никого интереснее нас самих.
Вы - удивительная личность!
Я вам посвящаю стих,
если вы посвятите мне (хоть немного) свою наличность.
Позвольте догадкам! Итак, вы - капитан.
Знаю, попал в точку!
Не в обиду вам, но ассоциаций фонтан
пробил во мне "Капитанскую дочку".
Итак, торговое. Вы давно в пути.
Простите. Могу на колени.
Да и вообще, знаете, как ни крути,
но, похоже, что я - ваш пленник.
Тяжкий труд предстоял, да к тому ж
любой самодовольный муж
(здесь в значении только пола)
воспринимает вас вызовом, тем паче на ледоколе.
Я снова попал? А-ха-хах! Удивительно!
Впрочем, нет - ветер с холодом быстро
и умело оставляет отметины, будто выстрел,
остаётся лишь брег спасительный.

Да, вы правы, продолжим историю.
Чудесный вечер, не так ли?
Играет сей град на повторе,
и скоро начнутся спектакли.
Вон, видите, девушка. Она героиня,
а повесть её - улыбаться всем,
улыбаться и кланяться, но дома - в семь,
а иначе выпорет мужикастый иней,
столь грубый и неотёсаный, потому удивительно,
как он вообще смог добиться низов,
что люди, как мухи, на туалетный зов
слетаются, будто к правительству.
Или вон тот. Плотный юноша, в баре
заказавший себе кефир и листающий трафик.
С виду прилежен, но так кашеварит,
в народе его прозвали кафир и мунафик.
Да, вы прекрасно всё поняли:
свинья стоит за образом единорога и пони.
А вот эти. Она - здесь в обслуге, а он - грузила,
оба хотят вырваться и ненавидят родителей.
Совсем юны ещё, и смешны - будто жизнь увидели,
хотя та даже рыбой по морде им не водила.
Так и ходят, высокомерные чистоплюи,
она - по локти в жиру, а он - в попытках стащить со склада
что съестное, и чтобы у самого из клюва
не выдернули, будь то сало или кусок шоколада.
А эта. Красивая. Но такая, хм, как бы так, чтоб хирургически?
Она - пластилин, и готова (по крайней мере, снаружи)
выполнять всякое правило героически,
но на то пластилин, что не ведает правды (хотя и не нужно -
так мне временами кажется, учитывая, как она маски,
не в силах копнуть, либо не желая копать глубоко и подробно,
за чистейшую грош принимает). С опаской
я каждый вечер смотрю на дитя, что, не ведая улиц, на пробу
хочет взяться и выстрелить. Нет, не нужно здесь лезть с папашей,
ведь, если она хочет варить свою кашу
с использованием беладонны, то что ж,
что поделать. Пусть травится через дурман, только бы нож
в итоге за нежную кожу запястья не тронул её раньше,
чем это сделает (я уверен) разум,
если разум на стадии формирования раковой клетки не поразит её пращей,
то, может, быть, кто услышит из её уст нужную фразу.
Но, сдаётся мне, её поезд уже приехал.
А мы отплываем. И гулкое эхо
разносит меж столиков счёт.
Эй, ты, за баром! Нам шот!

А! Да! Забыл про коронное! Эти --
как будто постперестроечные диссиденты-дети,
куда-то всё время метят,
в итоге -- всё в молоко,
то слишком холодно, то псевдоглубоко.
Навесили ярлыков себе, а на деле
и каши из будней, по сути, не ели.
Я бы тирадой зашёлся, да даже плевка
не стоят. Потлевшие любят лакать.
И всё вопрошают: "Когда же, когда же",
а сами рыльце измазали сажей
и грязью, к которой перья цепляют.
Двуличные. Жалкие. Им -- на базаре
место нашлось бы. Но стоит о тварях?

Ещё один экземпляр. Её не учили этому, но смекнула сама:
людям нужны истории и немного вина,
и тогда открываются тайны чужих берегов и стран,
будто включается огроменный телеэкран,
на котором -- события разных значимостей,
и можно своё ремесло доверительности оттачивать,
проникая в людей иногда агрессивно, как прямой свет,
а иногда -- мягкими габаритными огнями во тьме
чужечуждых душ пробиваться в поисках вкусненького,
Она никого не спускает на "х*й с ним",
она потеряла границы добра и зла, а на хорошо-плохо
ей, знаете ли, давно уже пох*й,
лишь бы в центре, но будто с краю.
Но я-то знаю, но я-то знаю,
что за всеми улыбками, километрами пустых слов,
за приветственной ширмой якобы откровенных постов
она -- пустая, как день в пустыне.
Знаете, то, что ледяное и так, никогда не остынет,
и не взыграет литровый графин стотоным бассейном,
как ни ходи конём или притворяйся рассеянной.
Делает вид, что выжимает воду из камня,
но плевать хотела она на самом деле на всё, кроме внимания.

У вас, простите, не будет спичек?

Спасибо, потом предлагаю двойной...
Ух! Хорош!
Как возле шеи холодный нож!
Уф!

За лицами часто прячется гной.
И, вижу, вы тоже умеете видеть сквозь,
как и я. Мой подход безобразный:
скорей вместе, чем врозь,
больше с теми, кто против меня,
и я первый, кто требовал казни,
когда поздно уже было что-то менять".

Поднимается. Тяжело выдыхаю.

"Что ж, идёмте, я вас провожу,
этот город - судьба лихая,
мне в наследство достался. Давно брожу.
Вам куда? О, я знаю, тут рядом!
Одно время бывали там с прокурором
и маскарадом,
а в парке, что метрах в ста,
помню, избавлялся я от хвоста.

Нет-нет, не пугайтесь -
законопослушен!
По-всякому добывал свой ужин,
и всё. Смотрите, лавка. Располагайтесь,
давайте подышим этим чудесным воздухом.

Я вырос не здесь, но и не там,
бывал по домам, гаражам и кустам,
изведал достаток и сущий ад,
старался по принципу, что ни шагу назад.

Работа? А стоит ли про неё?
Бывали разгрузки в сухих доках,
строители, парфюмеры, миньон -
я, знаете, даже бывал под током
на электрическом стуле.
Нет-нет, не шучу, разве что не работа,
а женщина. Это повод задуматься: ту ли
выбирают прохожие до своей заботы.

Вам интересно? Я расскажу.
История эта, право, жуть
как романтична, самоотвержена и - глупа,
бесконечно можно её колупать,
пока кость не останется. Мне не больно.

То было лето, такое же, как сейчас,
только на дождливых дрожжах
весны. Исполняя обязанности врача,
в перерывах чеканил свободный шаг.
Нас случайно свели. Птицы пели,
играл оркестр на синтетическом вальсе.
Красива, умна, подобна метели
в полуденный зной ворвалась!.. А на пальце,
на пальце - колечко. Нет, что вы, муж её
своей волей решает, брать гуталин или ваксу,
а в остальном - разве что, как говорится, не плакса,
ну и телес арендатор. Замужняя,
да. И дети. Но тогда, закружив в хороводе,
я не думал, что, в общей сумме
размолотит меня, покуда заводит -
как-то не было времени предаваться думам.

Опуская подробности - избегаю скуки.
Крепкие ножки, ловкие руки,
красивое личико, грация кошки...
Вот видите, я про тоже. По крошкам
я собирал впоследствии сердце,
когда она, сыграв в роли жертвы,
помножила омы на килогерцы
и предала меня. Спросите, первый?
Не первый, но только не в этом краю.
Она свежей была, неизведанной,
унылым и хмурым этого города бедам
предстала она, будто сон в раю.

Вы спросите, что с ней? Не знаю.
Сдается мне, дальше за восьмым - девятый.
Признаться, я время от времени зубы вонзаю
в память свою, как говорится, скорбью объятый,
но не из-за того, что печалюсь или гневлюсь,
скорее диву даюсь, потому что сам, плут,
тоже был виноват: за любовный я флюс
принял обе пилюли: и похоть, и блуд".

Пауза. Тишина. Учащённое дыхание.
 
"Говорят, это самая короткая ночь.
Но, знаете, видел таких точь-в-точь
Миллиарды, когда работал в охране я.
Ну, как сказать, в охране - охране труда
умных от скудоумства, но вот беда:
мысли перемещались туда-сюда
с такой скоростью, нанося удар
по самому слабому - неокрепшему,
и в итоге,
в итоге меня попросили о бисер ноги
не пачкать и руки... Город, хоть врежь ему
логику с разумом фрейзерным станком -
не изменится. Ну, разве что сапогом
по фасаду, да и поддать пинком.
Пожалуй, можно и о другом...
Как пожелаете. Ночь, право, чудна,
и впервые для вас в этом граде,
я угадал? Так и есть. Кто впервой, тот до дна
осушить её хочет, будто представлен к награде.

Здесь всё остро: и угол, и люди,
при этом привязано к числу сорок.
Поверьте, даже, наверно, на блюде
окружности заимели зазоры,
но если выгода в вас - жди улыбки.
Ну, или подобия - через робость,
что целью своей - далеко не рыбки
(в значении спокойствия и покоя), а проба.
Потому каждый шаг вымеряется.

О! Да, вы знаете, я обожаю трубки,
есть в них что-то такое - изящное, тонкое,
эстетическое и брутальное, но, увы, самокрутки
предпочитаю, от которых иной раз по перепонкам
пульсирует. Красивый узор. Будто море,
даже не море, а скорей океан... Сочетание стали и холода,
зноя и мягкости шёлка, и всё это - за забором
и перед ним, между райской долиной и молотом,
с наковальни, в аду обожжёное, прямо в руки атласа
и бархата, а потом - в сталелитейный, где ожидает
покой в вечной буре среди небес седовласых.
И нет ни начала, конца нет и края,
только ветер. И океан. Атлантический.
На этой трубке - изображение бытия.
Вы побывали там, где мог быть и я,
только я ощутил этот мир электрически".
 
Пауза. Выдох. Вдох.

"В этом городе, знаете, очень много морали
и духовности. Будто блюстителей вдруг вместе собрало,
бедняжек раскиданных, из миллиарда крох.
Не иначе как средоточие в том баре, откуда вышли,
где каждый второй - духовный богач,
а каждая третья знакома с моралью не понаслышке,
но выглядит это, как будто дитятка стащил пугач.

Впрочем, бар - то десяток, не единица,
единица - не человек, но город, страна с народом,
потому, раз растёт духовенство у нас в огородах,
так и разуму места не выискать в этих лицах.
Вы ведь знаете, вы прошли по морям, океанам,
потому согласитесь: в племени африканском любом
не уходит духовность с переднего плана,
и стоит человеческо-синий дымина столбом,
и прогресс у них - острая костная палка.
Да, у нас всё культурней - зря, что ль, закалку
за столько лет пирования наши святые гундяи
выработали - что маскировка у лицемеров и негодяев,
и пользуются доверчивыми и глупыми, но иногда -
сознательными гражданами, собирая пожратвывания -
так искупление ж будет тебе за все грешные года!
Давай, скидывай или иди прочь, не расшатывай!
И ходят такие гундяи, речи свои о посте гундят,
а у самих - руки в жиру, да на лице мясной салат,
талдычат о прелюбодействе, а у самих - рыльце в пушку,
гундосят о злате греховном, считая обновы средь шкур.
И ни один, вы знаете, ни один человек никогда
не задумывался: а ведь за сотней имён ваш бог - один,
один на сто миллионов книг, где слепой ренегад -
каждый из ныне живущих и тех, кто когда-то ходил.
Потому наползают жиры на храмо-церковные двери,
что забывает народ: ты найдёшь свою веру и дома,
на улице, в баре, в парке - да там, где поверишь
и во что - будь то дерево, сталь или первый закон Ома.

И, поверьте, не просто так сотрясаю воздух в парке - 
я был одним из тех, кто эту духовность с моралью
соединял, размывая понятия за купюры и марки,
выдавая безумие и невежество за грааль.

А мораль? О ней лучше всего знал мой побратим.
Как чёрт с гранатой из табакерки,
как идиома из фразеологии - необратим.
Я говорю "знал" и "был", поскольку я - в Альбукерке,
а после - в Канзас за девчушкой с собачкой.
До этого - в Сан-Франциско кувейтил на полную мехику,
а тут, видите ли, остепенился. Ну, пока не нашёл заначку -
синего мета в размере таком, что для смеха кур
маловато, но - понеслась, завертелась, как говорится.
Я вижу, вам не совсем понятно, к чему сей звук.
Мой побратим - благородный рыцарь,
мой побратим - открыватель наук.
И он бы сказал: что такое мораль?
Это как будто из сказок Грааль,
и каждый трактует в угодном ему одному ключе,
а, рассуждая, поигрывает топором на плече,
желая при случае рубануть со всего размаху,
но чуть что, и готов в порыве отдать последнюю рубаху
якобы.
Говорить правду - не принято в нашем свете,
лучше подайте ложку лжи, пусть и одинаковой
для всех и каждого.
И если ты хотя бы однажды
посмеешь другое что им ответить,
пойти против принятого с правдорубом,
да ещё и прислуживания прикроешь окошко,
то вмиг перестанешь быть им другом,
то вмиг от тебя окружающим станет тошно.
Мораль. О ней вспоминают, когда совсем аргументов,
когда с гулькин нос логики и здравости разума
(возможно, и на вашей памяти полно моментов) -
тогда мораль - здоровенная стразина,
которую в дёготь медово-горчичный
(горчит, потому что духовности мир и уют
до кучи внесли и, как говорят, ради приличия)
инкрустируют.

Мой побратим - благородный рыцарь,
и, поверьте, он с этим делом никогда не будет мириться".
 
Открываем бутылку и пьём с горла.

"Но чаще, конечно, со взором степного орла
мораль подчиняют козлиные морды со свинячим нутром.
Оно и понятно: кто помнит, кто ныне живущий антроп,
вспомнит, что же на самом деле мораль? Единицы. И те -
мнимые.
Потому подменить, подмешать, заменить на любой абсурд в мирской суете
очень легко, и тем легче, чем дальше сбежала логика и сильней мешанина.
Так, здесь подлостью называют вежливость, а доблестью стали
коварство и предательство. Много переворотов.
Много ходов. Машина скрипит и работает только отведав хлыста,
машина работает только отведав палки, чтоб обороты
вскочили, чтоб сделать так, как надо и как не надо - выполнить план,
а как оно будет - не столь важно, ибо сами знаете фразу про "после нас"
и "наводнение". А наверху, там, на самой верхушке обосновался клан,
сидит, рябчиков пожёвывая, да ест ананас.

Вы замечали такую забавную особенность, которая не только у нас,
она за всем человечеством тянется, но где-то меньше,
где-то в профиль, где-то - в анфас,
а у нас посильней эти вещи.
Вы замечали, что о морали
кричит тот, кто аморален,
а про духовность трубят,
когда внутри - сквозная труба?

Эх! Чудесная ночь. Давайте ещё немного пройдёмся -
здесь рядышком есть гора.
Конечно, размерами она уступает тому же набору сосен,
что в двадцати километрах, но тем не менее детвора
рада побегать по ней, тем более что другого нет. Так сложилось, что холмик этот
назвали горой. Вернее было бы горкой,
да что нам теперь разговоры вести... Смотрите, комета!
Ну ладно, согласен, приём избитый от корки до корки,
тем более с умной женщиной... Знаете, этот город прекрасен,
особенно из уст тех, кто словоохотлив по части басен.

Когда потребляешь достаточно - привыкаешь. Иные
твердят, что это - модное нынче слово
"алкоголизм". Но мало кто понимает из ныне
живущих, что на самом деле представляет из себя олово,
коим я называю чудесное свойство души и разума потребления
в разных количествах равных напитков - достаточно прений
случалось в барах и кабаках, но они - смертные, и не понимают,
что жидкость, скользящая по хрустальному краю,
неизбежно ведёт к сотворению.
Да, разумеется, не всякий способен совладать
с такого рода стихией: чуть дал слабину - и сломался,
и потонул (любая выпивка прежде всего - вода),
выдыхая потоки, всходящие, будто один мой знакомый - Карлсон
(знакомый не в самом деле - одна подруга,
лишённая друга и ласки, призналась, что у неё в задумках -
мужик, но такой, что готов марафонить по кругу,
и для этой цели у него - моторчик в сумке,
который, приладив на место частично утерянного в войну,
мужик сей становится не совсем человеком, зато
бесконечное удовольствие. Я, знаете, этого, не пойму,
как мужик может для силы употреблять мотор.
Впрочем, пожар затушив обоюдно, я обещал в ту ночь
проследить за её романом и, если что помочь).
Но мы про стихию и олово. Почему же я так
распорядился? Секрет тут чудовищно и удивительно прост:
олово - универсальный металл, считайте, это - физический знак,
имеющий антикоррозийный нарост
(разумеется, под коррозией здесь совсем не процессы окисления,
а скорее сопротивление времени и жизни вообще.
Химические свойства, лёгкость сплава - всё это явления
поэтико-художественного характера. Как в начале разговор о борще.

Отсюда город - как на ладони. Как в колыбели укачан.
С тех пор, как свершилось свержение,
вы знаете, я часто
поблизости маячу.
Можно сказать, я этому городу - пастор".

Небесными очами смотрит вдаль.

"Вы знаете, мне даже немного жаль,
что расстанемся. Долгий путь, кажется мне,
я прошёл, чтобы выбить у эволюции эту встречу.
О городе. Да, здесь много дур и дурней, что плечи
гордо раскинув, ходят как мудрецы в огне,
волоча за собой костей километры - как своих,
так и из шкафа что валятся..."

Смотрит на меня.

"Вы уж простите, но палица
не позволяет закончить стих.
Вы думаете, эта ночь была создана, чтобы приютить двоих,
а остальных - предать потугам огня?"

Касается моих рук.

"Мой милый, чудесный, из дивного мира друг,
прежде, чем это произойдёт... Да, я достаточно много
иногда говорю, особенно в самые нужные моменты,
но это - лишь для того, чтобы предупредить: от порога,
где обычно случаются вступительные элементы,
мы уйдём крайне быстро - как пушечное ядро,
и прекрасен на зависть богам будет итог,
но... Всегда есть одно "но":
я не покину берег, хотя и очень хочу,
потому что меня будто что-то тянет на дно -
сюда, к этому городу. И я бы сходил к врачу,
но я сам - будто цепной физик, философ, теолог и эволюционист,
а ещё по совместительству - психиатр. Но я вам скажу:
постарайтесь, прошу, потому что если не вы, то - вниз,
если не вы, то небо, руки и сердце ножу!..
Несвободен от этого города, он - будто пропасть, в которую я -
падаю. И моё падение будет длиться во всей относительности.
Если не вы, то, уже перелив края,
я навсегда покину эту действительность".

Она:

"В штиль вода превращается в небо, а небо - в воду,
в шторм весь мир превращается в тёмный цвет.
Не готова сменять океан на твою несвободу,
но и нет мне причин говорить сердцу: "Нет".
 
Занавес.

04.05.15