Дополнительный паек. М. Анищенко

Вот уже  три года нет М. Анищенко.
А его стихи, они на века…  Вся народная и поэтическая мудрость в них собрана. Что-то с мозгами происходит по прочтении десятка его стихотворений. Они либо расширяются. Либо поворачивают туда, куда раньше не поворачивали. Я пять лет уже читаю стихи каждый день. Но такой эффект только здесь в гостях у Михаила Анищенко-Шелехметского!
Это как так ребята поэты?
 Это как так возможно писать!

http://www.stihi.ru/avtor/sevapastushok  Страница поэта.

Здесь посвещение поэту:

666. О чём ты грустишь
Любомирская Лидия
О ЧЁМ ТЫ ГРУСТИШЬ
 
                …”Я в стане чёрных немеречь  Был кровником лешне;
                Я понимал тайгу, как речь, Звучащую во сне”…               
                Михаил Анищенко –Шелехметский
                http://www.stihi.ru/2012/11/22/8449

О чём ты грустишь – не о том ли, что лето прошло?
И златом звенящим зиме заплатив свою дань,
Оставив в сердцах наших бабьего лета тепло,
Умчалась и осень в леса, словно рыжая лань…

И, кажется - не было лета, а был лишь обман…
Обман миражей и плывущих во сне немеречь.
Но видишь - в окне у меня пламенеет герань,
И надо нам души от зимней тоски уберечь.

Сквозь слёзы дождей и предзимья тягучий туман
Горят лепестки, распластавшись на дымном стекле.
Там - сердцем твоим пламенеет, алеет герань,
Соцветья любви распустив в застоявшейся мгле…

Нам кажется – не было лета, а был лишь обман,
Обман, что не вечен  - он тоже куда-то ушёл,
Как всё в этой жизни уходит, иль рвётся по швам -
Изношенный будто бы временем, выцветший шёлк.

Пусть зимние вьюги беснуются в поле, кружа,
Но светом встречая заснеженных бурь караван,
Назло немерячам, туманам и всем миражам,
Как сердце твоё пламенеет, алеет герань…


24.11.2015 - День Памяти Михаила Анищенко-Шелехметского.

* Немереча – непроходимая  лесная  чаща,  природа  которой  связана  со стихиалями демонического характера. 
Даниил Андреев. Поэма “Немереча” http://www.stihi.ru/diary/blanka25/2015-10-27


Я собрал этот цикл в одно, которое
М.А . назвал Дополнительный паек. И по его словам часть его просто удалил. Вот все что осталось. Приятного вам чтения.

Доп. паёк
Михаил Анищенко-Шелехметский

 В ПОЕЗДЕ

 Мне ни чаю, ни водки не надо.
 Все проходит – хмелей не хмелей.
 Как поэт, убежавший из ада,
 Я печально смотрю на людей.

 Они ждут небывалого чуда,
 Их волнует ночная езда…
 Я не с ними. Я еду оттуда.
 А они ещё едут туда.


КОРЕШОК

 Я сожгу зачитанные книги.
 Добрые и злые – всё равно.
 Странники, бродяги и расстриги
 Пьют со мной зелёное вино.

 Чёрные корявые коренья,
 Травы, затаённые от глаз,
 Сколько раз я падал на колени,
 Под луной отыскивая вас.

 Пробираясь к соме и жаризне,
 Бродит люд за Чуровой горой,
 Где длиннее памяти и жизни
 Корешки встречаются, порой.

 Разгребёт он землю, растревожит,
 И простой какой-то лопушок
 Тянет, тянет – вытянуть не может,
 И порвать не может корешок.

 Упадет он в травы. Как мессия –
 Разведёт руками облака,
 И прошепчет: «Матушка Россия!
 Как же ты, родная, глубока!»

 Наберёт брусники да морошки.
 И, в село вернувшись в полумгле,
 Будет думать, сидя на порожке,
 О себе, о небе, о земле...

 И опять за рощи и овраги,
 Где всегда, как в памяти, темно,
 Странники, расстриги и бродяги
 Будут пить зелёное вино.


ХОРОШО

 Снегири мои, зяблики, вороны,
 Туготравье и батюшка-лес,
 Хорошо, когда каждому поровну
 Достаётся земли и небес!

 Хорошо мне от тихого дождика,
 Хорошо, что у храмов и слег
 Для святого отца и безбожника
 Одинаковый сыплется снег.

 Хорошо, что берёзы не бедствуют,
 Не злословит речная вода,
 Что душа моя с небом соседствует
 И сливается с ним навсегда.

 Хорошо, что с холодного пёнышка
 Можно в небо смотреть без помех,
 Где моё заповедное солнышко
 Поднимается сразу для всех!

ОСЕНЬ. 2008

 Завивается дым до Парижа.
 В окруженье венков и свечей,
 Догорает московская биржа,
 Согревая российских бичей.

 Сокровенные дали погасли,
 И пуская в расход барыши,
 Старый друг пропивает богатство
 На окраине русской души.

 Небосвод неприступен и грозен,
 Старый друг всё пьянее и злей.
 Это шапку бросает он оземь –
 Из двухсот двадцати соболей!

 Хороша эта жизнь и превратна,
 Но в земные попав невода,
 Он кричит, что вернулась обратно
 Убежавшая в море вода.

 – Боже мой! подступает всё выше! –
 Он кричит, разбивая стакан;
 И бежит на высокую крышу,
 А вдогонку ему – океан!

 И стоит над водой, не старея,
 Освящённый законом бандит;
 И глазами Колумба и Грэя
 В безвозвратные дали глядит.

 И восходят из древних преданий,
 Из утраченных тайн и теней
 Континенты его ожиданий,
 Силуэты его кораблей.

 Тянет руки он: «Господи, сущий!
 Я теперь перекатная голь,
 Не найти мне берёзовой рощи,
 Где навеки уснула Ассоль!»

 Он безумно глядит на Европу,
 Головою трясёт: «Ай-я-яй!»
 И кричит мировому потопу:
 «Заливай, этот мир, заливай!»

 И хохочет: «Подумаешь, жалость!
 Разливай по стаканам и пей!»
 Боже мой! Ничего не осталось
 От двухсот двадцати соболей!ж


***

 Лёд на реке, как измена. Ноги от страха свело.
 Счастье меня непременно к тёмному краю вело.
 Как это? Не понимаю тайную суть перемен.
 Так вот – моргну, и не знаю: кто я теперь и зачем?
 Разом исчезнут рябины, лодка, осока, песок…
 Словно из кинокартины вырезан главный кусок.
 И на глазах у соседок, между машин и собак –
 Утро начнётся не эдак, день завершится не так.
 Как тут остаться в покое, не закрутиться юлой?
 Будто бы звуки погони, листья шумят за спиной.
 Молнии, кони и волки, говор смертельных врагов…
 Так вот – очнёшься на Волге, между крутых берегов…
 Господи! Проруби, льдины, недостижимый мысок…
 Дальше из кинокартины вырезан главный кусок.

СЕДЬМАЯ ПЕЧАТЬ

 Родная молчит, как седьмая печать,
 Молчит и молчит, золотая.
 Как смел я долги и обиды считать
 И плакать, от злости сгорая?

 Как смел я небесную плоть вожделеть,
 Касаться небесного тела,
 Когда надо было служить и жалеть,
 И верить в неё без предела.

 Как мог я смеяться, словами играть,
 Крушить ее грезы и дали,
 Укладывать облако в ту же кровать,
 Где листья опавшие спали?

 И вот она спит у меня на груди,
 И моет полы на закате…
 Как будто бы ангел уже вострубил
 Над тайной последней печати.


ПРИГОВОР

 Русь моя! Туман, поверья,
 Пыль таинственных времён!
 Как преступник к высшей мере,
 Я к тебе приговорён.

 К шуму сосен, к скрипу ставен,
 К зову птиц издалека,
 И к твоим тропинкам тайным,
 Проходящим сквозь века.

 Пусть порою путь без веры
 Выпадает мне во мгле...
 От всевышней смертной меры
 Нет спасенья на земле.

 Принимаю шум ненастья,
 Свет звезды и крик ворон...
 К наивысшей мере счастья
 Я судом приговорен.

 Мир вам, рощи да излуки,
 Шелест, шёпот... Камыши...
 Навсегда. До смертной муки.
 До бессмертия души!


Талан

 Ничего он о жизни не знает.
 Всё разлад у него и тоска...
 То свечёй под иконой пылает,
 То на церковь глядит свысока.

 То летит меж землею и небом,
 То пылит росинцом по Руси...
 То становится печкой и хлебом,
 То бродягой, ползущим в грязи.

 И кричит он сквозь зиму и лето:
 - Кто я, Господи? Кто я - теперь?
 И рычит, не дождавшись ответа,
 И к земле припадает, как зверь.

 И уходит в ночные туманы,
 И в развалах листвы и хвои
 Лижет чьи-то кровавые раны,
 Словно давние раны свои.

 А когда под зарёю проснётся
 Деревенька в родимых лесах,
 Он к любимой руке прикоснётся,
 Утонув в золотых волосах.

 Обернутся секунды веками!
 Но отпрянет он, вечность рубя:
 - Я не ведаю - чьими руками
 Обнимаю, как небо, тебя!

 Он лицо загородит руками,
 Он на стол упадет головой:
 - Я не ведаю - чьими губами
 Говорю в этой жизни с тобой!

 - Ничего, - она скажет, - не бойся...
 Всё пройдет и начнется опять...
 Заплету я по девичьи косу
 И пойду за деревню гулять.

 Ничего... За туманами века,
 За горящей листвой октября,
 Я найду и убью человека,
 Что прожил эту жизнь за тебя!


Искупление

 Я ночью смотрел, как ты пела у зыбки,
 Я плакал в подушку. Я верил и знал –
 Глупей и прекраснее этой улыбки
 Господь ничего на земле не создал.
 Ты пела над зыбкою. Ты улыбалась,
 Светилась во мгле, как воскресшая мать.
 Я плакал в подушку. Вокруг разливалась
 Еще незнакомая мне благодать.
 Я плакал в подушку – в туманы завета,
 Я плакал и верил, и знал в феврале,
 Что этой улыбки и этого света
 Мне хватит для счастья на этой земле.
 Не зря ты ко мне через вечность летела…
 Пришла и вернула негаснущий свет,
 Вернула мне душу и голос, и тело,
 И бога вернула, которого нет!


РОЖДЕСТВО

 В памяти воет волчица,
 В сердце рождается мрак.
 Голод в окошко стучится,
 Буря ломает барак.

 Пахнет полынью, солодкой.
 Люди, таясь в уголке,
 Варят собаку с бородкой
 В черном, как ночь, котелке.

 Зона вселенского мрака,
 Годы и сны в западне.
 Каторжник, съевший собаку,
 Учится лаять во сне.

 Топчутся судьбы в загоне,
 Тьмы наглотавшись сполна.
 Рыщет прожектор по зоне,
 Словно цепная луна.

 Падают звезды пунктиром
 И у подножья креста
 Черным горячим чифиром
 Поит Иуда Христа.


РАВНОВЕСИЕ
                Дмитрию Муратову

 Мать честная да лыко-мочало,
 Да звенящая попусту гнусь...
 Перепутав концы и начала,
 Я не знаю, на что пригожусь.

 То целую икону святую,
 То нечистых дразню, как гусей.
 И прощаю врагов подчистую,
 И гною по темницам друзей...

 То умён, как последнее слово,
 То – Емеля, дурак, ветрогон...
 Гой ты Русь! Золотая подкова,
 Под которой сидит скорпион.

 И по сёлам, где слёз не осталось,
 По сурепке и по лебеде
 Темнота, перешедшая в святость,
 Разошлась, как круги по воде.

 Хохотали по просекам черти,
 Обрывалась волшебная нить...
 Равновесие жизни и смерти
 Я хотел на земле сохранить.

 И пускай мною песенка спета
 На идущей под воду корме...
 Я люблю темноту после света
 И рождение света во тьме!


ОГОНЬ

 То-то было на сердце неладно,
 То-то выла собака в ночи:
 Возвернулись гостечки обратно,
 Развалились, как угли в печи.

 Одуванчики, пьяные в стельку,
 Голосят с заповедных времен
 Безвозвратную песню про Стеньку,
 Беспросветную песню про клён.

 Оборванцы мои! Забулдыги!
 Гаснет пламя. И нечего сжечь.
 Все бумаги мои и все книги
 Дочитала голландская печь.

 Догорел этот мир и распался,
 Как воронье гнездо на дубу.
 Всё, чем был он и всё, чем казался,
 В полчаса улетело в трубу.

 Всё сгорело – слова и цифири,
 День Победы и яблочный спас...
 Ничего мы не знаем о мире,
 Ничего он не знает про нас!


***

 Облака над Родиной клубя,
 На мостках прощального причала,
 Отлучаю Церковь от Себя,
 Как она Толстого отлучала.


ЦЕРКОВЬ. 1871.

 По Артуру Рембо

 Когда опять здесь стадо соберется,
 Глаза и юбки низко опустив,
 Из-за кулис божественных прольется
 Из века в век заученный мотив.

 Опять зажгут заплаканные свечи
 И на земле забытые рабы
 Начнут клонить измученные плечи,
 Начнут крестить безжизненные лбы.

 И так всегда – зареванные бабы
 Суют детей раскрашенным богам,
 Юродивые ползают, как крабы,
 Грозя каким-то призрачным рогам.

 Пропахшие прокисшими супами,
 Старухи деревянные до пят,
 За смрад души, изъеденной клопами
 За все, за все Христа благодарят.

 За все, за все – за слезы и увечья,
 За слепоту, за пролитую кровь,
 За немоту, за проруби злоречья,
 За веру, утопившую любовь.

 И так всегда – от века и до века.
 Кромешный ад ликует неспроста.
 Я не нашел живого человека
 У бледных ног распятого Христа.

 Одни попы, качая животами,
 Плывут в дыму придуманного дня.
 Дорога в ад – усыпана цветами,
 Растущими из вечного вранья.

 Вблизи от храма птицы не летают,
 Не пьют жуки студеную росу.
 Здесь даже с кленов листья опадают
 На две недели раньше, чем в лесу.