Письмо

Слишком многое еще не высказано, не разлито на свежем листе. Да,
мгла окутывает, чередуя себя со вспышками внезапно выскакивающих
напоминаний о том, что жизнь существует. Моя Офелия, я не забыл
тебя и вряд ли когда-нибудь. Этого не допустит совесть моего
неба. Да, неживой, скитающийся в одном углу, но все же способный
различать мелодику твоего надмирного.

Я не знаю, где ты, кто ты теперь и зачем возникают засушливые
пустыни на месте живых родников. Но я последний в этом храме —
обнимая холодную колонну, храню жертвенный огонь, уже забыв,
кому он предназначался.

Он догорает, однако еще греет, продолжает традиции надежды, как
фонарь в зимнем саду. Я не жду, как и завещано. По анфиладам
разносится эхо эпохи, той, что говорила дышать.

Засохшие растения вздымают свою жухлость к отчаянию. Огонь
гаснет. Шепчется одинокая птица. В морозном воздухе стекло
превращалось в лед. Во всполохах лунного света видны кусочки
изображений, воспоминаний, обросших сыростью и плесенью. Тут все
в ней, даже я уже почти сырость и плесень с глубокими выдохами
и воем.

Надеюсь, забыт.