Всем солдатам посвящается

Я рвался в бой, я рвал грудину,
Я громче пушек всех орал,
«Давайте, братцы, за Отчизну!»
И сразу на врага бежал.

«Ура!» послышалось за мною,
«Ура!» вступило по бокам,
«Ура!» ударило гурьбою,
«Ура!» взлетело к небесам!

В лицо летели вражьи пули,
А я бежал, бежал, бежал,
Пушки черные и красные схлеснулись,
И в сердце я молитву сжал....

Передо мною — смерти панорама,
За мною все, что я любил и знал,
И кто-то рядом вскрикнул «Мама!»
И вскинув в небо взгляд упал...

Нещадно рвали нас снаряды,
И резали осколки на убой,
Но не убьешь бессмертные отряды,
Ведь тот, кто духом жив — всегда живой!

Вот добежали до окопа,
Стремглав запрыгнули туда,
И не смотри, что штык потрепан,
Тебя достанет он, орда!

Крики, стоны, заваруха,
Пламя прямо бьет в глаза,
«Русиш швайн!» - летит мне в ухо,
Получай прикладом, на!

Я упал, в глазах темнеет,
Ртом черпнул и кровь, и грязь,
Как бы не было дурнее -
Надо встать!

Кружит всё и я потерян,
Где винтовка? - не пойму,
Я привстал на четвереньки,
Я в могилу не сойду!

Вражина слишком уж уверен,
Штык он не вгоняет мне,
Впрочем, это в их манере -
Бьет прикладом по спине.

Как ядром мне прострелило,
Рухнул так, что будь здоров!
Фриц ведь тот еще верзила,-
Бьет как тысячей пудов!



Я ползу, мне встать хотелось,
Слышу я его шаги,
Надо что-то срочно делать,
Боже Правый, помоги!

Сжал в кулак ошметок грязи,
Собрался духом и рывком
Швырнул в глаза я этой мрази,-
Отпрянул сразу он прыжком.

Вот он — страх, он в нем увяз,
Я кое-как поднялся,
И в гневе я своем погряз,
И на него подался.

Один удар, второй и третий,-
Фашиста охватила дрожь,
Не мог он долго мне ответить,
Как вдруг хватается за нож.

Проснулась ненависть во фрице,
Его всего уже ведет,
Ножом пытается отбиться,-
А я ему ногой в живот.

Ну, вот и всё, его сложило,
Лежит и корчится в грязи,
Ему завещана могила,
От этой не уйти стези.

Заполонила ярость жилы,
И встал я, стиснув кулаки,
И серцде в такт снарядам било,
Глаза у фрица широки...

В глаза мои он прочно впился,
Хоть и молчал, внутри — вопил,
Лишь только мне сейчас молился,-
Его я лишь бы пощадил.

Щадил ли ты моих сограждан?
Щадил ли ты детей и матерей?
Ты не можешь быть оправдан!
И нет ни у кого души грязней!

Настанет день и час, минута,
И также будет нам смотреть в глаза,
Каждый фриц, которому по пунктам,
Скажем те же самые слова!

Я на него решил запрыгнуть,
И сильно бить, руки своея не щадя,
Бить так, чтобы не мог меня он скинуть,
На яростного вепря походя.



И бил я рьяно, бил я гневно,
И долго я не замечал,-
Фашист уже давно, наверно,
Отправил душу к праотцам.

Заметив это, я остановился,
Нашел винтовку — дальше в бой,
Дух фрицев, видно, что разбился,
Пошел по шву их статный крой.

Бесстрашным, рьяным, славным боем,
Наш штык всю чернь метал и рвал!
За всё любимое, родное,
За что солдат веками умирал!

Бой окончен, стало тихо,
Кровью взята высота,
Сколько б не хлебнул ты лиха,-
Надо выстоять всегда!

Ребята раненные души,
Сидят и греют у костра,
Его мы долго не потушим,
Кого-то лечит медсестра.

Кто-то сны давно уж видит,
Кто-то смотрит вглубь небес,
Кто-то тяжело задышит,
Кто-то думно что-то ест.

Я достал листок бумаги,
В пустынный посмотрел пейзаж,
Потом окинул взглядом лагерь,
И записал мой карандаш:

Ну здравствуй, мама!
Пишу тебе, я всё еще живой,
Ведь я в тебя такой упрямый,
Тяжелый выиграли сегодня бой...

На мне — ни ранки, не волнуйся,
Ночуем в лагере, теперь уже покой,
И доносит ветер, усмехнувшись,-
«бьется в тесной печурке огонь»...