белые пионы

Ветер скользил по двору, кряхтя и завывая по углам. Его быстро подхватил дождь, мерно тарабанивший по шиферу на крыше, а затем совсем разыгравшийся до тугих струй, подобных стрельбе из разгоряченного оружия. Выходить на улицу не хотелось совсем, а гремящий от дождя потолок навевал мерные мысли о том, что уже давно прошло.
Мой дедушка, хоть и не застал войны толком, любил о ней рассказывать, особенно в дождь, а я же была внимательной слушательницей. Еще с детства я знала о невероятной храбрости красноармейцев, о великих подвигах партизан и об отважных героях рассказов Бориса Полевого. И все эти люди, в моих фантазиях, жили в нашем маленьком селе, спасая его от лютого немца. И тем роднее и любимее они становились, что будто бы спасли мое детство.
Маленькой девочкой, я любила прохаживаться по поселку и искать места воинской славы своих героев. Была там и изба, на которую назло врагу водрузили красный флаг, и поле, по которому шел чудом уцелевший после крушения пилот, и тропинка, по которой, как я считала, каждый солдат уходил на фронт. Ах, как же вплелась война в жизнь людей, как прильнула к каждой семье и ужасом дрогнула в сердце!
Дождь за окном утихал, и теперь по окну, словно слезы, катились одна за другой большие прозрачные капли. Они размывали деревья, домишки, горизонт, и всё это становилось призрачным, будто вырванным из чьих-то наивных грез. Пожалуй, так оно и было. Пожалуй, о такой жизни и мечтали солдаты. Пожалуй, именно это и снилось несчастным матерям, бережно хранящим в своем сердце соленую надежду. Покой... как мало нужно человеку.
Дождь к тому моменту уже перестал, силы его совсем иссякли, и будто из ниоткуда появилось свежее неуверенное солнце. Выйдя из дома, я почувствовала приятную свежесть и легкий холодок по коже. После дождя трава набухла и позеленела, а земля стала черной, вязкой и пахучей. Мой взгляд упал на покосившиеся и сбившиеся в кучу, но не потерявшие свою форму белые пионы, которых так много в июне. После дождя весь сад был наполнен их запахом, душным, но приятным.
И вот, я шла по поселку с букетом свежих пионов. Сапоги прилипали к земле и громко чавкали, а на плотных белых лепестках дрожали мутноватые капли прошедшего дождя. По мясистым стеблям цветов ползали мокрые суетливые муравьишки, приятно щекоча пальцы. Прогулявшись еще немного, я села на мокрую деревянную лавочку рядом с небольшим памятником за невысокой оградкой. Он был посвящен односельчанам, ушедшим на фронт во время Великой Отечественной Войны, и состоял из грубоватого металлического профиля солдата в каске и выгравированного на камне списка имен.
 Помню, будучи маленьким ребенком, я очень любила День Победы. Этот день я часто праздновала в деревне, где в сельском доме культуры проводили небольшие концерты и соревнования по рисованию мелом на асфальте. Я очень любила рисовать мелом. В местной школе также был музей Великой Отечественной Войны, состоявший из нескольких касок, орденов и пистолетов. Тогда эта коллекция казалась мне драгоценным сокровищем, запечатлевшим в себе страшные годы войны. У памятника проходила минута молчания. Он был окружен ровными, как на подбор, деревьями. Я смотрела, затаив дыхание, на грубое металлическое лицо солдата, полное решимости, и не могла понять, кто же намерен стоять дольше - он или деревья.
Сейчас же, когда село наше начало вымирать, таких праздников уже не проводится. Здание школы давно опустело и смотрит на улицу грустными темными окнами без стекол. Список имен, выгравированный на памятнике, кажется теперь чертовски маленьким в сравнении с ужасающими историческими цифрами. Лицо солдата теряется в лопухах и высокой некошеной траве. Вся эта картина вызывает гложущую, щемящую тоску.
Я бережно отодвинула сырые растения с основания постамента и положила туда букет пионов. Это были цветы для героев. Для всех, в чью жизнь вероломно ворвалась война и кто с достоинством и отвагой принял удары судьбы. И не важно, где жили эти герои - в Новгороде, в Петербурге, во Ржеве ли - каждый из них, согласно моим детским размышлениям, внес неоценимый вклад в настоящее.
Я не заметила, как оказалась уже на тропинке к дому. Земля под ногами уже подсохла, но отдавала всё еще сладостной свежестью. За покосившейся оградкой памятника виднелось еще белое пятнышко возложенных цветов.  И пусть они, как и многое в этом мире, когда-нибудь завянут. Пусть. На душе всё равно было легко. То, что у памятника лежали цветы, значило, что священная память не завяла в душе. И вряд ли теперь когда-то завянет. И с этим осознанием, подгоняемая легким приятным ветерком в спину, я шла по просыхающей мягкой дороге.