Три награды

«Три награды»
триптих или мемуары ветерана

1.
Орден за ожидание полагается одной моей однокласснице, с которой мне пришлось случайно пересечься где-то в соцсетях спустя ...дцать лет после окончания школы. К слову, я её после стольких лет сначала перепутал с другой своей одноклассницей, благо их всех тогда было на нас, 5-рых мужиков выпускного гуманитарного класса с избытком на пару десятков, благо почти все они, кроме одной наркоманки, одной толстухи и одной с менструальными духами и сиськами - были серыми не мышками даже, а молью... короче, не узнал я её... А тут смотрю (через окошко в личке) - у неё семья, всё в ажуре, 4 отпрыска, она вся с выпуклым и одутловатым от семейных радостей лицом, неузнаваема уже в принципе, вдруг заявляет мне, что была тогда в меня безумно, нет, мучительно и даже тайно (ясное дело!) влюблена, в смысле, тогда, ещё в школе, что хранила это чувство всю жизнь, и, вот значит, сохранила и сберегла... Я не стал её спрашивать, типа, а что ж ты, сука, ни разу не намекнула, не подсела ко мне на заднюю парту, не подошла на дискотеке, не послала записки, не позвала старшего брата набить мне морду, что ж ты, тварь, спокойно глядела как я, не в пример другим весёлым и шустрым подросткам, гуляющим тут и и там, то с одной, то с другой, загибался от спермотоксикации и онанизма, следил со слюнями за каждой юбкой, не умея и не зная что говорить, как подходить, в результате постоянно получая динамо даже там, где и не заикался, я не стал её спрашивать, на что она там надеялась, во что верила, чего на самом деле хотела, как столько лет всё это переносила, я просто решил, что она достойна ордена, после того, как даже это её заявление "и вот, сберегла" осталось абсолютно без последствий – ни телефон мне не оставила, ни адрес, удалилась из записной книжки и плей-листа, хотя я именно в тот жизненный момент, как сейчас помню, переживал уже не первый, но ещё более колоссальный кризис среднего возраста, т.е. расстался с очередной, не нашёл ещё следующую, водил домой всех подряд, блевал от них от всех тут же, не сходя с кровати, хотя и грыз после их ухода штукатурку, и лез от одиночества на потолок, оставляя борозды в гипроке и ломая мебель соседям за стенкой........

2.
Ещё одна медаль, за терпение, крест там или звезда на задницу, неважно, по праву достаётся участнице уже более поздних, мрачных и диких времён. Времена эти случились, когда я со своим калашным рылом полез на сцену. Недаром говорят, что «всегда найдутся те, кому понравишься», такие идиоты нашлись и у меня, вернее, идиотки. Всем нормальным людям было сразу понятно, что я – полная бездарность, профанация  и из простой семьи, меня очень уважали за настойчивость, упрямство и даже трудолюбие, относились ко мне весьма дипломатично, демократично, не стеснялись поучать, даже тратили на это какое-то своё время, но, естественно, прямо перед самым моим носом закрывали все двери в главный офис, где проходил кастинг, вежливо отказывали по телефону, а секретарш просили особенно не церемониться. Только и оставалось, что оседать плесенью в театральных буфетах, столовых киностудий, в барах радиостанций. Однако те самые идиотки откуда-то, как я уже сказал, нашлись. Подозреваю, что они идиотки в принципе, а не по моей причине, что не я, так кто-либо другой стал бы отправной точкой их расслабленного идиотизма, что им самой судьбой уготовлено было столь завидное поприще. Так вот, они нашлись, завелись, что называется, и у меня. Они возникли. Они стали данностью. Неотвратимой частью реальности. Им было неважно, с кем я живу, с кем я сплю, в кого влюблён, на ком собираюсь жениться, от кого жду-недождусь потомства. Они делали своё идиотское дело. Причём, как это ни банально – молча. Их можно было встретить на всех тусовках, они были в друзьях у всех моих друзей, они даже умудрялись устраиваться в наш убогонький театрик на должности каких-то побегушек, волонтёров и уборщиц. Но хуже всего, что их приходилось постоянно видеть возле моего дома, где они гуляли почему-то по вечерам с какими-то своими формальными, но тоже идотами-поклонниками, покупали продукты в моём магазине, нечаянно сталкиваясь со мной у кассы, ещё веселее было заставать их писающими в моей собственной парадной, или курящими между этажей… Они всегда ходили парочками или по двое. То ли друзья по несчастью, то ли соперничество сближает… И вот из всех из них одна явила в своём роде перл. Во-первых, она не стеснялась появляться без подружек. Потом, она умудрилась затесаться в число моих собственных друзей, т.к. я долго не понимал, кто она и какова её роль в многочисленных компаниях, среди которых она появлялась. Она не отмалчивалась. Какое-то время ей даже удавалось поддерживать  о себе впечатление, как о человеке, который может что-то сказать. Я долго считал её артисткой соседнего через Фонтанку театра, потом журналисткой, потом женой кого-то, потом студенткой театрального…. Я долго причислял её к лику своих… Но, как-то, мало-помалу, случайно задев её персону в одном разговоре, потом с другими людьми, я понял, что никто ни её толком не знает, ни о ней ничего доподлинно неизвестно. Разве что живёт она в самом отдалённом пригороде из всех пригородов, что по всем расчетам, уезжая после всех посиделок на последней маршрутке с перекладными туда ночью и возвращаясь перед утренним спектаклем в служебное фойе, где все обычно мололи языками – спала она полчаса в сутки, не больше. Как-то так сошлось, а скорее всего, виной тому моя излишняя проницательность, что круг подозрений, сомнений и фантазий стал сужаться и я догадался – кто являлся поводом её постоянного нахождения при театре. На всякий случай, я проверил, специально появившись совершенно в иных сферах и компаниях, сразу в нескольких, чуть ли не за один вечер. Только наличие пяти сестёр-однояйцевых близнецов могло гарантировать ей презумпцию случайности. Я не на шутку изумился. И готов был уже оценить по достоинству со всеми вытекающими для меня и для всех моих серьёзных и лёгких на тот момент отношений последствиями столь упорно проделываемую работу. И вот тут-то меня постиг удар. Пожалуй, никогда ни до, ни после, меня ничто столь не удивляло в человеческой природе. Как-то там так пошло, что я вступил с ней… Не то, чтоб в отношения, нет, для этого нужно хотя бы общение, а так - в междусобойчик… Был установлен самый простейший и ни к чему не обязывающий контакт. На уровне «привет-пока». Без церемоний. Без напряжения. Без потуг на намёки. Не то, чтобы ухаживания, уговоры…. Просто предложил один раз, во время отмечания театром очередной премьеры – сбежать от всех и подняться на колосники, другой раз, на юбилее народного артиста – позвал её куда-то за кулисы, где в полной темноте стоял неразобранный декораторами после утренника шатёр Шамаханской царицы, в третий раз (на капустнике от коллег-артисток по случаю 23 февраля)  – вообще дал ей ключ от своей гримёрки с требованием встречать без трусов, т.е. с подарком… Почему я говорю о первом, втором, третьем, разе? Что за сложновитиеватый роман я описываю? Неужели для идиотки недостаточно одного раза, не говоря уже о том, нужен ли и он, даже этот единственный раз…. Да потому что ни одного раза и не было! После премьеры, попытавшись подняться на колосники, а кто не знает – это такие конструкции над сценой (не над зрительным залом, а над самой сценой, куда должны полностью убираться-подниматься занавесы и декорации, т.е. очень высоко), я элементарно словил зайчика, т.е. закружилось в голове от однообразных лестниц, металлических прутьев, проводов, канатов, от высоты, и я сблеванул. Как и полагается, внизу были те, на кого я сблеванул – монтировщики, они, принадлежа к особой касте с зарплатой в два раза больше актёрской, справляли премьеру отдельно, по-своему, удобно расположившись прямо на сцене, в мебели от всех классических репертуарных названий. Эти ребята шутить не любят, знаю не понаслышке, однажды, опоздавая к своему выходу, вынудив одного из них выйти вместо себя на сцену. Всё бы ничего, если б тот парень был в костюме, а так, в своих рваных трениках, с молотком за поясом, он ввалился в гостиную к Фамусовым с огромным канделябром (который и должен был бы мне передать перед этим моим выходом на сцену), он ещё не растерялся, даже вспомнил текст, о том, что надо объявить приезд графини Хлёстовой, правда выговорить этот текст ему с непривычки так и не удалось, прозвучало что-то вроде «графиня ***стова…», или «Хульева …», или даже «графиня Херсним уже какая…» Вобщем он сделал несколько попыток. И он был не виноват, что находился несколько под шафе, кто мог предположить, что ему придётся очутиться на сцене??? Тогда я отделался хорошим, по-пролетарски знатным и ёмким ударом поддых и бутылкой дагестанского пять звёздочек. Теперь же, услыхав, как по железным прутьям лестниц внизу загрохотали кованные ботинки пяти молодцев, разбавляемые сочными и целенаправленными «****ь-копать!!!» я как-то особо не задумался, что у меня есть спутница и один бросился в противоположную от монтировщиков сторону, благо театр знал не хуже их и уже через пять минут был на свободе, спортивно бежал по улице… Во второй раз, в шатре у Шамаханской царицы я просто уснул, устав дожидаться эту суженую. Вряд ли она сильно задерживалась там, куда по пути в закулисье отпросилась (в туалет), скорее всего, смесь спирта с тоником, расставленная юбиляром в неимоверных количествах по всем столикам буфета для коллег, сделала во мне своё мутное дело – похоронив тот день с потрохами. Пришлось довольствоваться воспоминаниями моей благоверной, как всегда заподозрившей неладное и пришедшей в разгар пикника на бал. Конечно, она нашла меня, конечно, (о, ангел-хранитель!) одного, конечно, в усмерть упившегося и спящего под тележкой Конька-горбунька на декоративной пластиковой соломе, конечно, она тащила моё туловище до дому, т.к. даже на такси я, «козёл, не заработал»… Странно только, что даже штаны на мне там, под тележкой, не были расстёгнуты…. Я тогда как-то не придал этому значения, наоборот, обрадовался, что всё так хорошо и без лишних выяснений обошлось… В третий раз, 23 февраля, отдав ключи этой несчастной, рассчитывая на исполнение всех своих дебильных желаний, я тут же про неё забыл, т.к. в тот же момент встретил ту, с которой потом счастливо прожил целых две недели, по которой ещё две недели сходил с ума, из-за которой от бывшей чуть не получил разрыв барабанной перепонки (не от крика, а от специальной театральной пощёчины в ухо). С этой дивой мы сразу сбежали куда-то к её знакомым, родственникам, на дачу, а про ключи от гримёрки я не вспомнил, хотя их строго-настрого надо было сдавать на вахту, и ни в чём неповинная вахтёрша, решившись на ночной обход, была сильно недовольна, по поводу моей неубранной гримёрки, от которой мало, что ключи не сдали, но в которой почему-то в 5 утра плачут голые девицы… Но в шок повергло меня не это, а то, что стало происходить после этого. Мой не особо-то и ретивый интерес к этой персоне, после всех инсинуаций с ней, угас окончательно. Мне было перед ней почему-то стыдно, мне было её жалко. И не больше. Однако я соглашался, что какая-то история между нами всё-таки возникла. На анекдот тянуло. Для неё же, как оказалось, несмотря на ежедневные бдения и предстояния во всевозможных богемных тусовках это стало ни с чем несравнимым, ярким, неповторимым, незабываемым и непревзойдённым личным опытом! Если до этого она худо бедно была всего лишь увлечена, то теперь в ней разгорелись нешуточные страсти! Она уверила себя в полном опупении от меня. Но этого ей показалось мало. Она уверила себя и в моих к ней чувствах. Что, якобы, просто так я бы её никуда не звал, что я такой разнесчастный, необузданный чудак-мудак, что весь переполнен талантами и эмоциями, что не могу разобраться в том, кто мне по-настоящему дорог, нужен, важен и т.д., что неважно, с кем я сейчас сплю, живу, кого вижу во сне, важно, кто у меня в сердце, под сердцем, где-то там в самой глубине, там, куда она так самоотверженно поселила саму себя…. Я не знаю точно ход её мыслей, но всё её дальнейшее поведение стало подтверждением моих догадок. Она удесятерила усилия, чтобы попадаться мне на глаза, быть поодаль, не выпускать меня из виду, хотя, надо отдать ей должное, была всё же проницательна, не опускалась до прямой навязчивости, выяснений отношений, молений, уговоров, сцен, истерик, даже избегала разговоров, просто постоянно улыбалась при любом моём появлении, исподтишка смотрела на меня как на свою собственность… Но страсть её была яростной, кипела не по-детски! Например, каждый Новый год она просилась участвовать в капустнике нашего театра, и ей, как старой уже знакомой, разрешали, тогда она бралась, чтобы никто не заподозрил, сочинять номер, т.е. даже не сам номер, она никогда бы не решилась выступать, а лишь текст к номеру с частушками про всех, где в числе прочих про меня были неизменные строчки «кто же, кто же, кто же он, тот, в кого весь зал влюблён?» Друзья расценивали это как грубый, но актуальный стёб, никто и не думал, что она от всей души… Также её бурные страсти реализовывались на 14-е февраля, когда на столике в гримёрке я находил безымянное сердечко, вырезанное из тёмно-бордового картона, в лаке с блестками, с надписью фломастером на обороте «я не могу всего желать, мне достаточно лишь хотеть тебя…» Да, я же ещё постоянно был с бабами. То с одной, то с другой… Не представляю себе, как иные могут обходиться без них? Хотя бы день? Так вот, бабы мои, все, как одна, сразу замечали эту чумичку, но, почему-то, не ревновали к ней. Ни разу. Но и не смеялись над ней тоже. Что странно, т.к. меня-то и выводила из себя эта манера платонически влюбляться, вожделеть на расстоянии и добровольно оставаться в глухой неразделённости, не пытаясь стукнуть пальцем о палец, чтобы не то, чтобы подкатить, затащить в постель, женить на себе, а хотя бы понравиться, заинтересовать… И ещё, однажды, незадолго до своего ухода из театра, мне передали на вахте пакетик с какими-то дешёвыми вычурными запонками. Какая-то добрая незлобивая душа из коллег намекнула мне на автора посылки, что, де, видели, заметили, подглядели… Чёрт его знает, кто сейчас носит запонки, я таких среди своих живых знакомых не припомню. Не я, это точно. Но размах страстей, ещё раз говорю – ошеломляет. Потом меня выгнали из театра за бесперспективность и профнепригодность, после чего, естественно, я перестал быть вхож во все старые компании, и с этой странной девицей у меня уже не было ни малейшего шанса встретиться. У марсианина этих шансов было гораздо больше. Однако, я уверен, на все сто, на все семьсот, что она до сих пор, спустя все эти даже …дцать лет, продолжает пребывать в сладкой неге, полудрёме, убаюканная иллюзией того, что мы с ней идеальная пара, что она создана для меня, а я для неё, что нам суждено быть вместе. И… Нет, она не страдает, у неё нет депрессии. Она, скорее всего, счастлива. Её жизнь не бессмысленна, она знает, что хочет, у неё есть, во что верить, на что надеяться. Она живёт одна или со старенькими родителями, где-то что-то подрабатывает, также любит театр, ходит на разные спектакли, но уже не клубится по компаниям, служебным фойе и буфетам, дома, на ночном столике у неё есть коробочка фотографий, на которых в разных ролях, на разных пьянках, в разном состоянии, в обнимку с разными бабами – один и тот же мужчина… Не знаю, просматривает ли она эти фотографии перед сном, примостив коробочку поверх одеяла на груди, не уверен, даже, балуется ли она при этом под одеялом, скорее всего, у неё даже есть уже довольно взрослый ребёнок, зачатый как раз ещё тогда, от кого-то из общих знакомых, более настойчивого и устойчивого к алкоголю, но, совершенно очевидно, что настоящего отца своего этот ребёнок не знает, что все его подозрения на этот счёт сводятся к этой коробочке с фотографиями, что эти подозрения мамочка совершенно не намерена опрокидывать, и она не очень-то и лукавит, ведь для неё все, кто был в тех временах, всё, что там было – так или иначе связано лишь с одним человеком, которому она посвятила свою жизнь…

3.
Хоть значок, хоть пластмассовый, хоть коллективную грамоту, но следовало бы присудить некоей определённой категории женского полу, о которой я имел честь узнать тогда, когда, разочаровавшись в театре и кино, попытался добиться известности в литературе. Говорить, чем окончилась эта попытка, нет нужды, по крайней мере, не о том речь. Во всяком случае, сама попытка была, видимо, действительно грандиозной по масштабам или там ещё по какому-то параметру, что это не преминуло сказаться на внимании душ слабого пола к её инициатору. Нет, я не собираюсь утверждать, что все, что весь город, весь город и пригороды, весь город, пригороды, провинциальные посёлки и столичные метрополии, что вся их женская составляющая была поголовно от меня на 7 небе. Конечно, таких доказательств найти уже невозможно. Но тем не менее. Это было замечательное время! Оно неслось стремительно, швыряло в водовороты, выбрасывало на берег, снова слизывало на самое дно… Это была пора яркая, незабываемая, трепетная, опасная и живая, живая! Не обо всех речь. У всех ведь как (я про женщин)? Влюблённость, томление, помноженные на скромность, нерешительность, пугливость и неумение заявить о себе – в лучшем случае порождают параноидальное ожидание, в худшем – психоз, псориаз, быстрое замужество, каких-то детей, бессмысленный быт, безвременную старость. Но попадаются оригинальные типы. И их достаточно много. Они-то и составляют в данном случае категорию, которую условно можно назвать «героиньки». В тупом ожидании, в быстром замужестве, деторождении, в быту – при желании тоже можно зафиксировать элементы героического, но у этих – всё как-то по необыкновенному.  Например, влюбилась в тебя такая женщина. Что она делает? Вроде бы всё по схеме. Однако и не так вовсе. Поняв, что с тобой каши не сваришь, даже побывав у тебя в любовницах, или, тем более, не добившись и этого, она влюбляется в твоего лучшего друга. Изо всей силы, с полным обмундированием идиотизма и романтики. Понятно, что другу твоему такой коленкор ни под каким соусом ни к чему (а на то-то и расчёт!), и ты, и он, вы оба становитесь свидетелями настоящей трагедии. При чём тебе, как ни странно, выпадает почётный жребий быть посредником между ею и твоим лучшим другом и даже её личным наперсником (вот он, расчёт!). И вот вы с ней уже проводите гораздо больше времени наедине, нежели тогда, когда она так вяло и несмело проявляла поползновения в чувствах к тебе, нет, теперь только дружба, можно то, можно это, и гулять допоздна, обливаясь слезами, и пить в подворотне горькую, скорбя о превратностях мироздания, и оставаться у тебя на ночь, опасаясь суицидальных настроений, прибегая к тебе под утро под одеяло, прижимаясь внезапно обнажившимся телом, впадая в безумие отчаянья и несдерживаемое ослепление нахлынувших переживаний… Через несколько подобных дружеских вечеринок ты со своим другом, опять же, вы оба, чувствуете себя в дураках и начинаете искать околокриминальные способы избавления от. В другой раз (у другой особы) любовь к тебе (ясное дело, опять же – бесперспективная) проявляется в том, что все твои знакомые парни, мужчины, дяденьки и мужики влюбляются в неё. Это-то не особо сложно. Много ли нам, рыцарям, надо? Взгляд, улыбка, голая коленка, грудь повыше, попа покруглее. Не в этом дело. А в том, что она, соблазнительница, действует тотально и массированно. Не пропускает никого. Зачем? Что она этим добивается, если изначальным объектом её был ты? А очень просто. Любой твой друг почтёт за счастье зайти к тебе с ней. Уж она-то, гуляя с ним, намекнёт ему железобетонно, где и у кого лучше провести вечер. Ни один твой час, если ты не решился его провести в отшельнической келье или в камере-одиночке, не пройдёт без её ведома, без её участия. С тем или с другим, она будет присутствовать. От того или от другого будет знать всё, что у тебя, с тобой, в тебе. И всем этим будет пользоваться, пока не добьётся своей цели (а Бог его весть, какая у неё ещё цель?) или пока ты не выдумаешь очередной околокриминальный способ избавления. О примитивных приёмах типа лести, похвал твоему творчеству, знанию наизусть всех твоих рифмованных строчек – я уже не говорю. Хотя здесь и бывали казусы. Одна, из того же неробкого десятка оригиналок, не просто решила, что я её кумир, не просто зачем-то выбрала себе стезю быть поклонницей, она, видимо алкала лавр личного секретаря, «гражданской жены писателя» - она решила помочь мне что-то сделать с моими произведениями, коих накопилось на том этапе моего титанического пробивания стены литературного отчуждения – шкафы, шкафы, шкафы (кстати, о том, что делать с произведениями – как-нибудь надо поговорить отдельно, это глобальная и незаконченная тема!)… Она пошла по издательствам, по академическим библиотекам, по салонам и лекториям, куда приглашают настоящих литераторов с творческими вечерами, даже в киностудии обращалась с апломбом экранизировать тот или иной кусок моего бессмертного, как ей казалось, наследия. Каково же было её удивление, когда она там, там и там получила отказ, а в остальных местах ей даже не ответили! С этим лицом она и заявилась ко мне. Никогда не забуду ту бурю, которую мне пришлось в ней наблюдать, когда она пыталась (затем ко мне и пришла) разобраться – в кого же она влюбилась, за что, ради чего? Я тогда постарался не сильно её разочаровывать, хотя, как сейчас понимаю, это было жестоко с моей стороны, как мог утешил её, дал надежду, но, после того, как утром она ушла в душ, я её больше никогда не видел. Красноречивые окурки на краю ванной свидетельствовали, что буря в ней не утихла, а женщины, как правило, не способны находится там, где метафизические сомнения слишком тяжелы, чтобы реальные чувства и ощущения, даже бессонная ночь перевесили их… И это ещё не всё. Ещё одна, помню, вышла замуж за кого-то из общих друзей. Типа тоже, чтобы не сильно отдаляться. Но родившегося вскоре ребёнка назвали моим именем, крёстным пригласили опять – меня. А как она целовалась со своим мужем при мне, как она была с ним мила, чутка, заботлива, когда я был рядом! Как она демонстрировала свою страсть к супругу! От него от самого я даже слышал, что мой дом на них действует как афродизиак, что когда они уезжают в отпуск или в деревню к родителям, она орёт на него, не подпускает к себе неделями… Или тоже вот – можно быть рядом, можно обожать всё, что ты делаешь, можно виртуально сделать тебя отцом всех своих детей, а можно пойти ещё дальше, как тоже тут, ещё одна из этого легиона. Ей, видите ли, показалось, что её чувства ко мне проявятся в том, что она займётся тем же, чем я. Т.е. она стала со мной соревноваться. Ладно бы, дура, поиграла и забыла, а она всерьёз увлеклась. И таланта-то особого не было у неё, однако для оппонента типа меня и это была фора – она снискала успех, её стали приглашать повсюду с лекциями, даже напечатали где-то… Ну хоть тут угомонилась бы, нашла бы себе кого-то или для чего-то… Нет, ей втемяшилось, что я её учитель, духовный пастырь, которого она будет чтить до конца своих дней и которому будет хранить не одну только духовную верность, что это я её подтолкнул к этому пути, что открыл ей глаза, разбудил и всякое такое... Всех этих баб, конечно, под одну гребёнку не подравняешь, но и с другими не перемешаешь. Это действительно какой-то особый отряд, род, какая-то неуступчивая болезнь, порок породы человеческой… Тут кому-то может и захочется воскликнуть: «Что ты несёшь, да это же лучшие из женщин, мне б хоть одну, я бы её всю жизнь…» Давай милок, не стесняйся, поверь, не держу, кандалами не сковываю. Сами. Лучшие, говоришь? Может, оно и так, но вся их «лучшесть» да в таком количестве… Вот потому-то так и трудно. И им трудно и мне. Вот им награды и положены. А мне? Это не мне и не тебе решать…

Награждение должно состояться на Страшном суде. Где я должен буду выступить как свидетель в отношении некоторых… Жду с нетерпением этого волнующего момента. Ответственность переполняет. Хотя, можно бы и пораньше, в этой жизни не так много высоконравственных наслаждений, чтобы ими разбрасываться.