Люблю тебя, как мост - самоубийцы

Люблю тебя, как мост - самоубийцы. Ты неотъемлем, ты как горькая печаль; Ты то, о чем мне по ночам не спится, ты то, о чем я пьянствую в февраль. Как запах мая, что сиренью терпкой полон, ты жжешь мне сердце - так тоскливо и тепло... И я закован, я в тиски твои закован, хоть в город март пришел, и время истекло.

В больном автобусе - трясущем, дребезжащем - сжимая руку, ты болтал мне чушь, а я свидетельствовал сердцем нестучащим: я так боюсь, я так терять боюсь! Смотрел в глаза твои, сирени синей полны, и отплывал от берега к зрачку, - на счастье мне, не бушевали волны; или на горе мне же, дурачку... На счастье я разбил бутылку горя о борт ушедшего в глубины корабля. Молчи, молчи. Не надо больше боли! Я так устал быть раненным, любя!
Я так устал ночей не спать и плакать... я размышлял, а ты все говорил, и мартовско-воронежскую слякоть свет фонарей беззвучно раскроил.

Потом я ехал. Что же, что я делал? Ссутулив плечи, будто бы шептал: "до скорой встречи, эй, до скорой, скорой встречи"... И тер дрожащие от холода уста. Я пробовал сбиваться, счел до ста, но становилось ненадолго легче: я прерывал бессмысленные речи и сам с собой их снова начинал.

Я так люблю тебя... не смей меня бросать! Автобус мчался по дорогам-венам, и взглядом уже было не сыскать, как ты ушел: народ сожрал мгновенно твой образ, и унес его в Весну; куда-то в ночь, туда, где бродят тени, туда, где музыканты рвут струну, и падают, взревевши, на колени; туда, где жизнь покрыта пеленой снегов, похожих лишь – увы  –  на мертвый пепел... Туда, где ты меня не зная, не заметил, на главной площади прошедши стороной.