Бабий Яр

Играла музыка два дня,
И самолет кружил, как коршун,
Над яром, где тогда меня
Убила пуля Холокоста.

1
Все было, как в кошмарном сне,
В тот год, от крови нашей пьяный.
Не знали мы, что быть войне.
Кто знал, приравнен был к смутьянам.
Внезапно город запылал,
Летели бомбы, завывая.
Война в наш мирный дом вошла,
Как ведьма злобная, кривая.
Двух старшеньких я отдала
Сыночков, чтобы с ней сразились,
И все надеялась, ждала
Вестей, что ведьму поразили.
О том, что будет впереди,
Безжалостно нам сверху врали,
Твердили: «Киев не сдадим!»,
А сами вещи собирали.
И вот германцы у ворот,
Идут вразвалку грозной силой.
Стоит растерянно народ
Уже в предчувствии насилий.
А тут вдруг взрывы чередой,
Разрушен штаб, комендатура.
Грозят нам новою бедой,
А помощи нет ниоткуда.
С детьми и матерью больной
Сидим впотьмах, обняв друг друга.
А страх крадется за спиной,
Душа трепещет от испуга.

2
Соседка встала, словно тень,
В проем двери – глашатай вести,
Что завтра утром, взяв детей,
Должны в одном все быть мы месте.
И не забыть с собою взять
Все ценности, и вещи тоже.
Остаться, говорят, нельзя.
Расстрел и тем, кто нам поможет.
«Там безопасно, - говорят, -
Еда, покой, то всем известно».
Но вижу вновь: костры горят
Над проклятым, как видно, местом.
Решили все ж пораньше встать,
Чтоб мест нам в поезде хватило.
Всю ночь моя молилась мать,
Меня ж от страха колотило.
Лишь дети спали, как всегда,
А младший даже улыбался.
Ах, если б знали мы тогда,
Что ни один из нас не спасся!
Ах, если б знали, что и смерть
Нам не последней станет мукой,
Уж лучше б дома умереть,
Обнявшись в час перед разлукой!

3
Людская потекла река,
И ручейки вливались тесно.
Смотрела мать из-под платка
Но то, что скоро станет «тестом»,
Вела двух старших, хоть сама
С трудом передвигала ноги.
А Яша был настолько мал,
Что на руках спал всю дорогу.
И вещи разные нести
Мне приходилось без подмоги.
Чтоб нам не умереть в пути,
Всего набрали понемногу.
Но вот овраг простер изгиб,
Стоит конвой, собаки лают.
«Шнель, шнель!» - кричат на нас враги,
И полицаи подгоняют.
Остановились. Вещи все
В сторонку. Стали раздеваться:
Санобработку в полосе
Нам обещали метров в двадцать.
А холод прямо до костей
Пронизывал, и дрожь по коже.
Мужчин, и женщин, и детей
Толкали палками к их «ложу».

4
Эсэсовец сорвал кольцо
С руки моей с моею кровью,
А дочку пара подлецов
Тащила тешиться «любовью».
Я призывала в помощь смерть,
Их матерей кляла и выла,
И свет в глазах моих померк,
Но Яшенька вернул мне силы.
Мать до обрыва не дошла,
Скончалась в этой любой бойне.
А я крепилась, как могла,
Чтоб сыновей закрыть собою.
Что было дальше, лишь сейчас
Я вижу с высоты небесной.
Залп – крики, стоны. Каждый час
Менялись изверги над бездной.
Давид прижался: «Мама, ма…» -
И, скошенный, раскрыл глазенки.
Кричала мать-земля сама:
«За что караете ребенка?!
Внизу нагих, кровавых тел
Росла колышущая груда.
И Яшенька со мной летел,
Фашист добил его, паскуда!

4
Не часто, но порой опять
На это место прилетаем,
Чтоб все осмыслить и понять,
За что нас растерзала стая.
Им все равно, кого, за что,
Лишь был бы повод «порезвиться»,
В них даже искры нет святой,
Душа от ярости дымится.
И до сих пор, и до сих пор
Нет нам, отверженным, покоя.
Вершат свой злобный приговор
И на костях свой город строят.
О, люди! Где у вас сердца?
За что невинных предаете?
...
Нет у трагедии конца,
На Бабьем Яре все живете.