Памяти нити - все эти полоски

Как хорошо ты, Галя, подкрепила мои строчки своими мыслями и сохранением памяти о родных!
Написал по рассказу писателя из Томска Валентины Чубковец.
Был на встрече с ней, приезжала к нам в Белый Яр.
ВОТ ЕЁ ИСКОМЫЙ РАССКАЗ:
Половичка
[Валентина Чубковец)
– Ложись спать, доченька, поздно уже, – взглянув на настенные часы и подобрав с полосатого половичка соринку, которая бросалась в глаза, ласково сказала мама.
– Когда ты с этим хламьём распрощаешься? Будто постлать нечего, – проворчала я. – Хочешь, я тебе завтра палас новый куплю?
– Нет, доченька, не надо, мне и этого на свой век хватит. Да и какое же это хламьё? – возразила она, присев ко мне на краешек кровати. – В этих полосках память не об одной жизни. Вот те – четыре красных ряда − из юбки Прасковьи, царство ей небесное. Твой двоюродный дед Трофим, муж её, в сорок пятом прислал ей с одним солдатиком лоскут материи. А сам из госпиталя не вернулся, за неделю до Победы там помер. А солдатик, с которым он тот лоскут прислал, с войны пришёл одноруким. Не из нашего села он был, с соседского, километров двенадцать от нас, а может, малость больше. Нету уже давно этого села, да и домов-то было всего ничего. И всех мы там знали. А как солдатика того звали – забыла. Вертится на уме, а вспомнить не могу. – Мама, встряхнув половичку, положила себе на колени и молча погладила.
– Да что ты, мам! Разве всё упомнишь? Столько лет прошло!
– А, доченька, то давнее и помнится, а сегодняшний день забывается. Года берут своё. Дак вот, солдатик этот, ох и красивый бы-ы-л! – протянула она. – Так и остался в нашем селе. На Прасковьиной сестре Нюре женился. Да Петро он, – вдруг улыбчиво сказала мама, радуясь, что вспомнила имя. – Ну да, Пётр, – повторила она. – Руки у него золотые были, царство небесное.
– А что он помер? – перебила я.
– Ну да, в один месяц с Нюрой. По первости она, а через сорок дней и он. Говорят, люди, сзывают там тех, которых шибко любили. Вместе на тот свет уходят.
Мама, глядя на меня, будто прочла мои мысли.
– Да это так говорят… – И, словно уйдя в далёкое прошлое, поглаживая половичку, умолкла.
– Наверное, деду Трофиму нелегко было безрукому? – спросила я.
– Нет, доченька, он мастеровой был. Одной рукой делал то, что другие и двумя бы не сумели. И обутки всем чинил, и мебель всякую делал, и кросна – ткацкие станки − чинил. Ты, однако, помнить должна, у нас был станок?
– Помню, – вспомнила я ткацкий станок, на котором ткали половики. Он был в бабушкиной избушке, стоявшей за нашим огородом. Вспомнила, как меня бабушка учила ткать, а у меня ничего не получалось. Но было интересно. А ещё у нас прялка была. Бабушка показывала, как нитку сучить и на веретено накручивать. Было мне тогда лет пять, шесть, но веретено почему-то постоянно выпадало из моих рук, и нить рвалась. Вспомнился и запах той, овечьей шерсти…
– Мам, а ведь наш дом сгорел, и мы ничего не смогли спасти. Как же эта половичка уцелела?..
– Так этот клочок на кухне под железной бочкой лежал. Помнишь, бочка-то железная у нас на кухне стояла?..
Вспомнила я и эту большущую, всегда полную воды бочку. Почему-то любила, встав на табуретку, попить из этой бочки воды.
– А вот эти, синенькие рядочки, – мама аккуратно сухонькой рукой провела по каждому рядочку. – Это мне мама на свадьбу блузку подарила. Долго я её носила.
– Ого! Сколько же лет этим рядкам?
– Много доченька, много, ох и много… Раньше вещи были прочные и ноские. И люди прочней и закалённей.
– А эта полоска откуда? – спросила я, притронувшись к вылинявшему рядку половичка.
– Это от Розочкиного одеялка, сестрёночки моей. – Голос у мамы дрогнул. – Война была, голод, мужики на войне, вся тяжесть на бабах. Осенью днём на страде колхозный хлеб жали, а когда вечером стемнеет, оставшиеся колоски для себя собирали. За них запросто могли под суд попасть, и всё равно собирали. Так вот, в темноте мамонька, наклонившись за колоском, глаз себе стернёй и наколола. Кто-то в деревне посоветовал ей соком редьки глаз закапать. Вот и закапала. Терпела, сколько сил было, покуда в больницу не увезли. Отец далеко, остались дома четверо ребятишек: я, Стюра, Гоша и Розочка. Я за старшую, мне лет девять было, Стюре четыре, Гоше три, а Розочке и годика, однако, не было. Я её не в зыбке оставляла, а с собой на ночь укладывала. Ночью она у меня с кровати и упала. Кровать была высокая... Шибко я плакала, места себе не находила, казнила себя, что в зыбке не оставила. Не досмотрела.
Скрюченными от нелёгкой работы пальцами она провела по каждой полосочке, словно слепой на ощупь читает книгу.
– Умерла Розочка на третий день. Соседи схоронили. Мама приехала, а младшенькой-то и нет. Помню, всё ручонки тянула ко мне и плакать уже не могла, силёнки, похоже, закончились. – У мамы появились на глазах слёзы.
– Не плачь мама, не надо, – пыталась её утешить, – ты же сама ребёнком была.
Прильнув к маме, я поняла, насколько ей дорога эта половичка. Долго ещё рассказывала она мне о той половичке, многих людей вспомнила. И тех, кто был жив, и тех, кого не стало. И про дядю Яшу – плясуна, про его холщёвые штаны в заплатках. С ними он никогда не расставался. Но однажды, когда купался в реке, спрятал их на берегу под корягу, а деревенские ребятишки их и перепрятали.

Сильно он перепугался. Долго искал, но всё же нашёл пропажу под другой валёжиной. Купил себе новые, а вот эти четыре полоски и остались от тех залатанных штанов. На них под каждой заплаткой деньги бумажные зашиты были. А дядя Яша – скиталец, не было у него ни кола, ни двора, да и родни тоже. Всех сёстрами да братьями называл. Его все любили, частушек много знал и плясун был отменный. Ни одна гулянка без него не обходилась.
В открытую форточку тянуло прохладой. Густая ночь глядела в окно, словно хотела подслушать наш разговор. Я пыталась заснуть, но перед моим мысленным взором стояли разноцветные полоски тканого половичка, немые свидетели судеб давно ушедших из жизни людей.

Николай Вершинин 2   05.07.2025 06:02   Заявить о нарушении

Огромное спасибо, Коля, за рассказ. Прочла с большим интересом, опять растрогалась до слёз!

Галина Циманович   05.07.2025 07:25   Заявить о нарушении