О последнем узнике Дахау

Играл огонь на стареньком обое,
Трещала печь березовым поленьем,
Я вспомнил сад его - что реквием героям,
Тем утром майским там мы были двое -
Фотограф юный и, хлебнувший горя,
Бывший узник - дед-малец,
Из пепла миру тут
Явлённый.

Я шарил объективом по скульптурам,
Рука чуть-чуть дрожала от волнения,
Ведь рядом - тоже с вдохновением -
Стоял художник Ятченко, с культурой!

Он брался за рассказ, забвенный...
Про печи, про мадонн, про налитой сапог
Фашисткий, что резанул по рёбрам, точно камнем...
Как убежал от них, нацистов злобных, и пойман был, упрятан
В Штуттгоф, в лагерь смерти, с единственной дорогой в преисподнюю.
О том, как Гимлер спас оглаской про него "охранного состава" -
И офицер эсесовский, замешкавшись, в курок не вжал
Интеллигентским и звериным пальцем,
Встречать патрона побежал.

Быть может, потому, чтоб выдюжил парниша?
С широкого черниговского поля!
Чтоб вскоре стал американцами спасён?
Чтоб вырваться на Родину и волю!
Творить свой сад в пылу,
Сдирать с деревьев
"Шкуру" -
Рубить из плоти их живой
Живые лики тех друзей из лагерных бараков,
Кругов последнего Дахау... тогда
"Брат Люцифера" -
Генрих -
Вдруг выполз
Из под-лагерной земли?

...Спасён затем, что там - в аду - был славным малым,
Делились хлебом с ним, а он немножко рисовал, запоминал...
Страдал от ужаса рисуемой натуры - от серой кожи и торчащих в стороны
Костей, сквозь пустоту прозрачных вен...

Он генералу... распознавшему таланты,
"Поехать в Штаты" отказал... он Родиной мечтал,
И по украинскому полю Николай скучал, почти как пёс...
Ещё хотел любить девчонку молодую,
И в Питере осесть навечно,
Дружить с Бергольц,
С блокадниками
Всеми...

Но... сад-мемориал
Под тополями и сосёнками расцвёл,
Пророс в иной земле - в калининском суглинке...
Сад памяти... прекрасный дивный сад - свидетель я тому,
Я не был на войне, но помню про войну - "по-ятченским картинкам",
И этим тоже я живу, однажды удивлённый сим
Геройским творчеством...
Виват!

(с) фото 2009