Любовница кардинала. 1-й эпизод главы

 (к новой главе из романа "Миледи и все, все, все".)
.
…Арман де Ришелье резвился сходно
со всеми, кто спешил, как на пожар.
Душе вождя идти на риск… щекотно.
Ум тратить на пустые козни жаль,
но в войны кардинал влезал охотно.
Не млел он ежечасно, всепогодно,
но чувства в темноте с   умом  смешал.

Дневная шутка ночью не смешна.
Всю ночь без сна смеяться не вольготно.
Назойлива бессонницы клешня.
Прелату ночь не спать – бесповоротно.
В самощипках себя он не стеснял.
Найдётся ль путь, как выйти благородно
из тёмной ситуации без сна?..

«…В ночь мрак вцепился, словно в зуб десна.
Эх, кабы к бастионам бы поротно
нас скрытно подвести бы, тьму тесня»! –
мечтал прелат, бросая взор вперЁд, но,
умея обволакивать добротно,
мешая внять, где ров, а где стена,
вдоль бастионов тьма сгустилась плотно.
Была и  Ла-РошЕль  сама темна…

«…Держась за власть не только приворотно,
советчикам глядеть не стану в  рОт я…
МонАрхи  святы, иль их имена?
Свят  влАсти  жезл и  дубликАт  не мал, –
перебирая конские поводья
(чтоб  кОнь  бы на ходу не задремал),
в который раз припомнил кардинал,

кому, когда и чем он был обязан
своею тяжкой болью головной
по части бастионов, стен и башен
(причиной сей обузы, а не блажи
стал сам Людовик и никто иной). –

Своё я помню головокруженье,
когда, прервав вечерний променаж,
король нам намекнул на возложенье
своих забот по армии на нас,
но прежде присмотрелся к нам, молясь.
Всё помню до сих пор без искаженья.
– …Не забывает поимённо грязь
   моих «ославить» слуг, их «достиженья».

    Признать печально фактор невезенья, –
сказал король, давно уж не смеясь. –
    Тылы, не выходя из поля зренья,
   парижским шумом глушат местный лязг.

  Опять из-за какой-нибудь мамзели
  нас даже тут, в ином водоразделе,
  столичная гнетёт проблема дрязг.
  В Париже неприятности назрели.
 
  Дворецкий мой ударил прево в глаз –
  спешу в Париж мирить их в самом жерле
   столичного вулкана, – в дни сражений,
когда король Людовик в первый раз
решил сбежать в Париж от Ла-Рошели,

штабной совет собрал он срочным делом. –
   Командованье войском без меня
  не хочется делить мне по неделям
  меж вами, сея розни семена.

  С учётом всех угроз от Ла-Рошели
  я выслушаю ваши предложенья,
  кто лучше всех на деле претворит
  в жизнь наши Марсу жертвоприношенья.
  Неважно кто, бирюк иль фаворит,

  способен заменить меня при войске.
  Уеду я, а мой заветный зам
  обязан гениально, иль по-свойски,
  вопросами осады ведать сам
  от плана штурма и до труповозки.

  Хотел бы знать, гадая на пустом,
  что скажет нам мой младший брат Гастон?
  Давно сам по  себе  играть брат склонен.
  Всё время, как за собственным хвостом,
   приходится следить мне за Гастоном.

– И что с того, что я – лишь младший брат!
Став круче по уму, а не на лести,
в отсутствии Луи я буду рад
всю власть его дублировать на месте.

– Вы, сливки наших войск как высший пласт,
кто в бой бросает роты лёгким взмахом,
Гастону продолжайте льстить все всласть
без умолку и кто на что горазд.

Пускай умнеет в собственных  глазах он,
себе всё представляя Божьим знаком.
Не сколько головаст брат, сколь задаст.
С Гастоном во главе, как не при всяком,
всё наше войско в силе быстро сдаст
позиции, чтоб сделаться приварком

к скупому рациону тех, кто там,
за стенами, пленённым рад гостям.
Голодным ларошельцам пленный лаком.
– Пока ни к людоедам, ни к салагам

ни враг наш не причислен был, ни мы.
Реальности  живОй,  Луи, нюхни!
Сродни мы необузданным пришельцам,
блокадой угрожаем ларошельцам,
но им с того пока что хоть бы хны.
– Ну, это дело времени. Всем сердцем

противлюсь я пугать их пару лет.
Но как король ваш и народовед,
страну ведущий к равенству народов,
хочу разбить в  полгОда  обормотов!

– Голодный враг – ещё не людоед.
– Пусть скажет кто о том его вдове
и выводку голодных гугенотов!
Начнут на крыс охоту, вплоть до шкур.
Кто б дал им  продовОльствия  лишку!..

– Коль сам не провоцируешь на склоку,
а только мечешь попусту икру,
куда ж ты клонишь критику так колко?
– Ты предпочёл бы критике касторку?
С тобою  всЁ,  Гастон! Я не рискну
с тобой подвергнуть армию надолго
опасным авантюрам или сну.

Заочно удручает безнадёга,
грозящая войскам и людям долга,
коль на моём усядешься посту.
Других  я кандидатов подожду.

Гастон, коль хочешь, вот тебе повестка –
отбыть за мной в Париж к исходу дня…
Итак, продолжим с блеском иль без блеска
иные  подбирать мы имена.
По счастью, не Собор у нас Вселенский –
решения зависят от меня.
А что нам скажет герцог Ангулемский?
Его главенства я пока что резко
над армией моей не отменял.

– Штаб шумен и горяч, но и при оре
скажу, желая войску лишь добра.
Мне армия послушна априори
со дня формирования была,
пока ещё держать мог на контроле
я сам все ключевые в ней дела.
Жаль, пятен не отмыть мне добела
на знамени, запачканном вне строя.
В полках ли, в ротах, где бы  ни  был я,
на знатных и незнатных не  деля

мне приданный состав, я лишь играю
по правилам войны, как вижу сам.
«Командую не значит, что тираню», –
привычно мне сказать как ветерану.

Сродни таким, как гордиев, узлам
нет места в  дисциплИне  нашей. Странно:
меня не мучат ни враги, ни раны,
но бесит в войске внутренний изъян:
увы, у кардинала генералы
частенько игнорируют мой план,
привязанный и к суше, и к морям.

Спесь неповиновения внедряли
мне в штабе, как в хаосе ассамблей!
– Всё дело, вы считаете, в раздрае?
Себе скажу, коль что не в лад: забей!
Зазря не зарычи и не заблей!..

Я сам, как прочитать все карты, знаю,
однако доверяю кардиналу
в военном деле больше, чем себе.
Врага, как можешь, честь по чести бей,
но  незачем  приравнивать к тирану
советника, коль в деле он умней.

Чем хуже  короля  те генералы,
коль мысли почерпнут от Ришелье!
И в том они едва ль оригиналы,
коль стороной обходят вас за лье.

– Горчит неразберихой неизбежной
пример  субординации  потешной.
Но как же дисциплина?! Я ж главней!
Не уживёмся в армии мы тесной!
– Не только шевелением бровей
старайтесь подтвердить   авторитЕт  свой.

– Пусть я не самодур, не изувер,
но, ради выгод большего масштаба,
не проще ли тех умников за дверь
при случае мне выставить из штаба?
Лечись от недоверья, иль сам верь…
– Я рад размежевать вас по частям бы…
А что нам Франсуа де Бассомпьер,
отбросив отживающие штампы,
предложит как блестящий кавалер?

– Нас с принцем де  КондЕ  гнетёт разлука.
– Ему там не до нас – он  сам  в беде.
– Мы  кАждый  ждём в таком масштабе день.
Притихли, сдулись. Но скажу как злюка.

Сюда пригнать бы войск побольше с юга.
– Побед достичь числом и криком? Где?!
Числом смять – невеликая заслуга.
А с кем юг защитит нам принц Конде?
Весь Лангедок к нам напрочь охладел.

Угрызть за ради Бога Юг недолго.
Какого же добьёмся мы итога?
– Конде, став, как испанцы, смуглолиц,
по части споров с ними – тоже дока.
– Испанцев, гугенотов Лангедока
приманит ширь ослабленных границ.

Конде ведь не  внушит  им: «Погань, цыц!
Сдержать вас нечем, так что стойте сами,
иль против вас пойду я в партизаны».
Пусть остаётся с прежним войском принц.
Мятежники и так уж повязали
его там с Лангедоком у границ.

Не надо понимать мой гнев превратно.
Доверенным лицом со сметкой ратной
мне видится не маршал, не сверчок
и не амбициозный дурачок.

Накал мятежный всюду так высок,
что за год с ним покончить – нет гарантий.
Я вижу в оптимальном варианте
командованье войском на весь срок

по пунктам возложить – лишь так и надо –
на нашего премудрого прелата.
Отныне буду знать наверняка:
в его руках разведка и войска.

Внимает  рЫку  он и птичьим   трЕлям.
На все же в жизни случаи – елеем
улыбка  у него, а не оскал.
Вне брани –  брИз  он, а во брани – шквал.

Пусть все мы от усталости стареем,
но ум прелата свеж – в нём мало лжи.
Его отчёт мне будет достоверен,
каких крутых задач ни возложи

я сам на кардинала пред отъездом.
И даже умали бюджет секвестром
в ущерб я всей осаде, наш прелат
заделает брешь, сделав личный вклад.

  В его лице – дух Божий, ибо лица
  всех прочих тут с пометкой сатаны.
  Интриг де Ришелье не вдруг боится
   сам герцог Бекингем – нассал в штаны»…
               *           *           *
…Судьба нас манит, прикрывая тлен,
на всём пути показывает крен,
чего сам от Судьбы ни жди в финале…
...Подход Атоса к жизни тривиален,
чему виной была порой мигрень.

«Каким бы не хотел надрать зад тварям,
не всякий раз встречается мне хрень.
Но зверя ларошельского задаром
я взять и не мечтал – он не смирен
и сам вполне бы мог дать по   задам   нам.

В преддверии не лучших перемен
для нас из-за проваленных заданий…
удачно всё же взял я зверя в плен.
А новых не пошлют к нам и-за далей.

Кому кто вдел кольцо –  мне  пО фиг –  в нос,
покажет день, заранее нескладный.
Взял пленных – получу апофеоз.
Болото – не для  нас  пока гроб ратный.

Сброд пленный обеспечит нам подвоз
до склада груза пороха обратно, –
подумал чуть взбодрившийся Атос. –
Нет, всё ж нас кардинал поймёт превратно:

мол, случай не слагает с вас вины;
мол, чаянья мои не учтены;
мол, ради оправданья, нет резона
вам в нос мне тыкать частью гарнизона,
коль вас послали на подрыв стены.
У вас, Атос, глаза, мол, со спины!

Не отличить, мол, север вам от юга!
Мол, вы, Атос, не тактик, а зверюга!
По скопленным невзгодам вы – богач!
Не плащ, мол, мушкетёрский, а  дерюга
вам больше подойдёт, коль служба – срач!..
Во мне де Ришелье не видит друга.
Таких, как я, бесстрастно жрёт, как харч.

Он, может, и  сподобится  в пол-уха
послушать о причинах неудач,
но взором  зыркнет,  что ж ты, мол, подлюка,
спешил без Афродиты в лагерь вскачь!
Ещё б ты без неё остался зряч!

Ещё б ты без неё дошёл до цели!
В кромешной тьме увидят что-то звери,
а ты глаза залил и  –   вовсе  слеп.
Есть совесть. Ну а где же угрызенья?..
Болото поменял ты вспять на степь»!..
             *           *           *         
…Гвардейцам тоже свойственна усталость –
приятели расслабились во тьме.
Рук-ног не подбодрить, зато   уста   есть –
заочно поворчать о новом дне.

Последнюю потратив дозу счастья,
гвардейцы на походный взъелись быт…
Приблизился прелат небезучастно.
Чу! Хриплый голос – не ручей журчит.

Не кротко, а по ругани и грязно,
речь шла ни героически, ни праздно
у двух солдат, которых разлучи,
с устоями, но жизни не учи.
Ну, право, не мужчины, а сычи!
Услышав, как гвардейцы несуразно
на близкую кивают смерть в ночи,
прелат прикрикнул, но не громогласно:
«Рейд галдежом о смерти омрачил –
впредь думай о победе и молчи»!..

…С живой улыбкой, иль поджавши губы,
Арман всегда лез вверх: уж  наверху бы
всем  выказал,  с кем Бог, а с кем сатана.
В бою он шансы взвешивал сугубо
по каждой  ситуАции  сполна.
И в планах штаба, и в сраженье грубом,
и всюду, где внесла пиар молва,
де Ришелье ум с храбростью не путал.
Прелату не по вкусу трын-трава.

«…Рад уповать лишь на  такУю  удаль,
которой управляет голова.
Безумство – выходить на бой за чудом
победы, коль готов едва-едва…
…Хоть бы один про  бАб  сон! Лучше – два.
Сам снюсь себе в бою, как борзо  мчУ там –
стрелять контрабандистов. Почему-то
мне снилась их враждебная братва.

Всё  вырубим,  подобно лесорубам.
Всё  скОсим  – хоть трава нам, хоть ботва.
Чтоб враг не просочился, мы к запрудам
его выводим сами – цель видна,
какие б страхи ночи, мысли дня
чего б ни приписали вражьим людям.

Когда врага расцениваем глупым,
то можем обмануть самих себя.
Когда врага считаем полутрупом,
вцепиться будет рад последним зубом
в нас  тАк  он, чтобы выбить из седла.

Коль даже план в бою оправдан скупо,
не выжмешь из хаоса  вовсе  благ.
А если  врАг  сам выбит из седла?
Единственный ли это будет жупел?
Плевать, гороподобный враг, иль щуплый,

его полью дерьмом я из ведра
и этим одарю ведром, как креслом,
чтоб гадкое ведро присохло к чреслам.
За то, что вы – наш враг, любой вред вам
мы жёстко нанести сочтём уместным…

…Дух войск определяется по песням,
готовность – по неверию в бедлам.
Свою нерасторопность бьём поспешным
борением с ошибками в делах.

Враз до безлюдных доведём проплешин
страну, как островной архипелаг.
Что в конном построении, что в пешем,
что сидя в тихих сапах и щелях –

днём о резне  мечтаем,  ночью – грезим, –
подумал Ришелье. – Приди же, враг!
Пора определяться нам в боях!
К победе не спешим, к подставе – лезем.
А враг уже почти у нас в гостях,
поскольку и свиреп, и не простак.
Сарказм свой для себя сочту полезным»…
Ход мысли осторожным стал, иль резвым –

неважно. Несмотря на лёгкий страх,
расчёт был и рискованным, и трезвым.
Кто-кто, а Ришелье на риск – мастак:

«Врага не закопаем, так хоть сверзим!
Шасть к стенам на ходулях, на шестах –
и прямо с них на сонных и полезем»…

При всём ажиотаже, но… полезном
для стягиванья сил под общий стяг,
ночная кавалькада на рысях
шла в поисках своих. Добро, не лесом…
да и скакали не на поросях…

…Возглавил спешный поиск  Ришелье сам,
следя, чтоб не попал никто впросак,
иль планы не сломал какой пустяк.

Сочтя неразбериху за издёвку,
в пути он полагался на страховку,
зависнуть на лугу мог, на стерне
и вслушивался, сделав остановку,

в живые звуки в пику тишине…
…Всегда оптимистичный, сильный, грозный,
хотя на вид сухой и малорослый,
гвардеец за спиной де Ришелье

товарищу посетовал на  сон свой,
а тот пытался «плаксу» отрезвить.
«Увы, надысь приснилось, друг мой Освальд,
что мне ближайший бой не пережить.

Поверь, что мой испуг не нарочит.
Проникся так, что выступила проседь.
Лишились смысла многие вопросы.
К чему дух утешеньями лечить!

До  ста лет предстоит мне  вряд ли жить.
Прощай теперь блеск службы по старинке,
угар боёв, турниры, вечеринки.
Теперь молиться пылко надлежит,

чтоб сон не сбылся». «Смерти выставь анус –
обидится, сбежит. Тебе клистир
она не  станет  ставить». «Жив останусь –
уйду… себе  зарок  дал… в монастырь.

Уйду не по-английски, не как страус,
но, свой уход  бутылкой упростив,
с тобой  расстанусь  в роте, уж прости».
«Зловещий сон»? «Зловещ у Смерти статус.

Все козыри всегда в её горсти.
Такую только близко подпусти!..
Теперь верчу  башкой  я: каждый градус
вокруг готов отслеживать в пути»…
…Талантов у прелата – пруд пруди!
Развивши острый слух себе на радость,
он с двух ушей имел всё, как с пяти.
«Все войны  запретить  бы было здраво,
да только вот, попробуй, запрети!
Жизнь в них – вдвойне смертельная отрава.

Пусть вы и не сидите взаперти,
я вам в бою смертельном, как ни странно,
желаю избежать любой беды, –
прелат обоим высказал. – Смерть – тайна.

  На  мушке  у неё, на  пробе вы –
  чревато  накликать  её. Фатально!
  Вы – Божьи твари, но не муравьи!
  Пусть всяк из нас ниспослан маме в  дАр, но,
  спеша мам огорчить, мы не правы.

   Примеры всем известны нам, увы»…
Шеф слугам не поведал, каковы,
но память кардинала моментально
ему без отвлекающей канвы

подбросила и ярко, и детально
слова его племянницы-вдовы.
Мари сверкать в его   ПланИде   стала.
Ряд черт у дамы был нерядовым:

бутон расцвёл на радость всем флористам;
копна волос – с отливом золотистым;
рост с    жЕнственностью   был сопоставим;
зубов здоровых пухлый рот не стиснул;

над верхнею губой – ни  волоска!
Лицо с румянцем не было костистым,
с него не стёрла живости тоска.
И тело – не гладильная доска...
.
        (продолжение в http://www.stihi.ru/2015/04/05/820)