31. Опять живой?

 Иванна появилась в его группе дней десять назад. Приехала на серебристом «ланосе»,  лихо  припарковалась, растолкав машины водителей-мужчин, отворила дверцу, выбросила ножку на пятнадцатисантиметровой шпильке, потом другую, маякнула обтянутой джинсовыми шортами попочкой и величаво махнула пальчиком дежурному по стоянке: мол, присмотри за моей тачкой. Миниатюрная блондинка, кажется, натуральная; глаза карие, большие, подведённые синим карандашом, так и оценивают тебя и твой кошелёк; талия -  умопомрачительная, то есть, можно остаться без ума. Остальное – в таком же духе.
      Андрей любит с такими спать, но ещё больше – закрывать за ними по утрам двери. И, желательно, больше одного раза не встречаться, не повторяться в своих вкусах. Брюнетки считают такие решения правильными, не оспаривают; рыжие злятся, фыркают, звонят какое-то время и тоже успокаиваются, находя тебе замену; а блондинки… Некоторые из них чувствуют себя оскорблёнными, пытаются мстить, делать мелкие пакости, иногда сами, иногда с помощью своих воздыхателей, звонят и надоедают так, что хочется их послать, не выбирая деликатных выражений.
      Иванна пару дней, как настоящая актриса, меняла амплуа: то она жеманная ленивица, которой наплевать на указания инструктора, она-то тут потому, что этого хочет «папик»; то она – полная рвения спортсменка, выносливая и неутомимая; то неприступная крепость, но по распахнутым воротам видно, что крепость давно бы пала, если бы осада была организована должным образом. Конкуренток себе среди контингента жирнобёдрых тёток она не видела, потому и недоумевала: как это сексуальный, молодой, быкообразный инструктор, явно не страдающий импотенцией, до сих пор ещё не привлёк её в свои объятия? А мужик только косится, глазки зло поблёскивают, но с интересом отмечают её формы, жаль, дальше взглядов дело за неделю не продвинулось! Она даже пыталась флиртовать с другим инструктором, менее интересным, как бы подстёгивая Андрея, стараясь вызвать его ревность, но Ронжин оставался невозмутимым. Пора было готовиться к штурму. И вот в клубе появился сам «папик»: лет пятидесяти, широкоплечий, массивный, раздобревший. Он с надеждой смотрел на Андрея и просил:
      - Иванночка хочет, чтобы Вы позанимались с ней индивидуально. Я говорю ей: У тебя прекрасная фигура! Зачем тебе это? А она так любит меня! Хочет стать ещё красивее!
      Андрей понимающе кивал головой. Действительно, он всё понимает. Понимает ли только этот кретин «папик»?
      - Хорошо, - согласился Ронжин. – Я буду заниматься, но только здесь, в клубе, по домам не езжу и свободное время для меня – превыше всего! Напоминаю: час индивидуальных занятий будет стоить намного дороже!
      Нечего церемониться с такими «папиками», пусть платят за удовольствие!
      - Конечно, конечно! – согласился обрадованный попечитель. – Я понимаю. Я заплачу! Кредитная карточка Вас устроит?
      Его всё устроит. Ох, и загоняет же он Иванночку! Рада не будет, что это затеяла!
      Три дня он добросовестно занимался с ней: «ставил тело», дрессировал, муштровал, сгонял жир, которого попросту не было, укреплял суставы и наращивал мышцы, вгонял её в пот и усталость, граничащую с измождённостью, чтобы о глупостях некогда было думать. На четвёртый день она сдалась. Выполняя упражнение, сделала так, что плавочки её, и так мало что прикрывавшие, сползли, обнажив пикантную попку. «Наверное, папик от этой попки без ума!» - подумал Андрей. Торопиться вернуть на место то, что слетело, девушка и не собиралась, она соблазняющее усмехнулась, вопросительно взглянув на Андрея. Тот и бровью не повёл. Подумаешь, попка! Разве мало он их видел на своём веку?! Ему не пятьдесят, как её опекуну, цену всему этому он прекрасно знает. И девочка не выдержала: глазки наполнились слезами, губки надулись, как розовые бутоны, слабым голоском она спросила:
      - Я тебе совсем не нравлюсь?
      - Нравишься, - ответил он так равнодушно, без восхищения, к которому привыкла девушка, что ей стало ещё обиднее от его тона.
      - Тогда почему ты так со мной?
      - Как?
      - Мы могли бы провести с тобой ночь… Разве ты не хочешь этого?
      - Могли бы… Но тогда узнает твой папик – и не будет у тебя ни папика, ни «ланоса», ни занятий в этом клубе, потому что твоих денег на абонемент не хватит, и цацек этих, - он повёл пальцем в сторону россыпи её колечек, - тоже не будет, твой папик отберёт их и подарит очередной своей игрушке. И вернёшься ты в родной Конотоп или Мелитополь, в халупу с отчимом – алкоголиком и обоссанными псом углами…
      Иванна стукнула кулачком по мужскому бицепсу, тот только откликнулся звоном и совсем не дрогнул.
      - Ты ещё пожалеешь об этом, обезьяна! – прошипела миниатюрная кошечка.
      Андрей засмеялся и выставил её из зала, посоветовав сменить клуб. Это было в субботу, а в понедельник подлетел «папик», прошёл прямо в кабинет директора и потребовал уволить Ронжина, грозил скандалом за то, что тот, якобы, пользуясь своим служебным положением, домогался клиентки, чуть не изнасиловал,  оставшись с ней наедине.
      Когда его пригласили в кабинет, Андрей молча выслушал кляузу и усмехнулся; не глядя на жалобщика, ответил директору:
      - На индивидуальных занятиях с девицей я не настаивал, этого хотел он, - кивнул на возмущённого мужчину, - или, точнее, его «подопечная», - слово «подопечная» прозвучало с такой откровенной иронией, что папика передёрнуло. – Пусть обратятся куда следует, возьмут у неё на пробу сперму и убедятся, что моей там нет. И не будет, - добавил он.
      - Она говорит, что…! – вскрикнул мужчина, но Андрей перебил его:
      - Она может говорить, что угодно! Я за секс с б… не плачу, они мне платят. А на такой, как ваша, клеймо негде ставить, скорее она мужика изнасилует!
      Мужчина краснел, бледнел, потрясал кулаками, несколько раз подхватывался и пытался подступать к Ронжину, но прекрасно понимал, что будет позорно бит, и готовил тут же отступление. А Андрей продолжал:
      - Эту молодую сучку я и за вознаграждение не хочу, привык иметь дело с порядочными барышнями. А если кому-то не жалко бабок на такую дрянь – это его дело. Своей репутацией из-за похотливой безмозглой курицы я рисковать не буду. Можно идти?
      Директор осуждающе покачал головой и отпустил Ронжина, а мужчине сказал:
      - Эти девицы на нашего Андрея вешаются стаями и всякий раз придумывают что-то, чтобы ему насолить, когда он их отфутболивает. Так что, разберитесь со своей девушкой. Конечно, Ронжина я тоже не одобряю, он у нас парень горячий, с гонором, но инструктор – незаменимый! К даме вашей, я думаю, он и пальцем не притронется. Это уж точно!
      Багровый от стыда и возмущения, папик ретировался, и Иванны на следующий день в клубе уже не было.
      Казалось бы, сколько их было, таких Иванн: самовлюблённых, мстительных, находчивых в мерзостях, хотя внешне привлекательных! Пора привыкнуть, ничему не удивляться, ничем не оскорбляться, прощать женскую натуру, но этот случай почему-то выбил его из колеи. Жалко было себя, своих стараний, жалко и противно. Всё-таки женщина должна быть иной: нежной, верной, слабой, искренней, чистой, как утро в горах. Он иногда думал о том, что, возможно, однажды повстречает такую, что затмит собою все его желания, успокоит, усмирит бушующую в душе злобу, родит в нем стремление ухаживать за нею, жить для неё, работать. Неужели есть мужчины, которые не хотят этого? Нет, он не верит! Без любви жизнь мужчины пуста, ничтожна, бесцельна, как висящее на стене ружьё. Да, оно смазано, патроны на месте, уход достойный – но какого чёрта оно делает там, на стене? Ружьё должно стрелять! Так и мужчина должен любить и быть рядом с женщиной. Иначе нет никакого смысла!
      Ну, и завела же его эта история! Раздраконила! На такие слащавые мысли навела, словно и не он это вовсе! Всколыхнула всю муть!
      И он закрыл тренажёрный зал, предупредив клиенток, что переносит занятия, после душа переоделся, влажные волосы вновь стянул в хвост и отправился в гостиницу, к своим подсолнухам. «Хватит на сегодня! – решил он. – Больше никаких козлов! В горы! На свободу!!» – и выругался про себя всласть, отведя душу.
      Верный мото был выведен из гаража и поджидал своего хозяина. Чёрный кожаный костюм с белым рисунком на спине, ботинки, туго зашнурованные, шлем с опускающимся стеклом и – прочь из города!
      Набирать скорость он начинал обычно на выезде из города, но сейчас разогнал мото прямо с места и рванул по улицам, едва успевая различать испуганные лица попадающихся на его пути прохожих. Он нёсся, закипая яростью, не чувствуя лёгкости и удовлетворения.
      По дороге ему попался пёстрый отряд байкеров. Неспеша, вычурно, в ярких, претендующих на оригинальность нарядах, словно хвастаясь друг перед другом, заливали они дорогу клубами дыма, оглашали звонкими сигналами. Андрей обогнал их в считанные мгновения, оставив далеко позади. Дрогнув, они прижались к обочине, кто-то, кажется, даже свалился, но Андрей и не думал оглядываться.
      Так и нёсся он по трассе, стараясь заглушить скоростью все неприятности, что вывели его из себя. Мелькали деревья, машины, придорожные кафе, закусочные, бикборды с рекламой, стихийные рынки, розовеющие связками лука, баночками с мёдом и прочими крымскими яствами. Дорога то неслась ровно, то неожиданно петляла, извиваясь серпантином. Мотоцикл на поворотах кренился так низко, что Ронжину приходилось чуть ли не ложиться вместе с ним на дорогу, казалось, колено его сейчас черкнёт эту серую полоску асфальта, но руки уверенно держали руль, выводя мотоцикл из крена, и, наверно, ни за что бы его не выпустили.
      До Судака оставалось совсем немного, когда он вначале услышал басовитый выстрел, не поняв даже, что звук этот связан как-то с ним, а затем мото резко задрожал и рванулся в сторону, не слушаясь его и не обращая внимания на старания хозяина. Колесо не выдержало трения и лопнуло. Их несло к пропасти. Ещё мгновение – и он будет там вместе со своим мотоциклом. Боли он не чувствовал, кожаный костюм помогал телу бороться до последнего.
      Сознание подсказало единственно правильное решение: прыгать! Невероятным усилием воли он перебросил ногу через бак мото и ушёл влево, туда, где зеленел единственный на круче колючий куст, сработавший, как буфер. Этот куст и спас ему жизнь. А верный двухколёсный друг, любимец, его второе «я», глухо и медленно, как в стоп-кадре, уносился в пропасть, оставаясь верным себе, он то переворачивался, стучась о выступы скал, то голосил на всю округу, как стонет раненый зверь, понимая бессмысленность своей последней борьбы. Потом он загорелся. Это пламя приковало взгляд растерянного Андрея, ничем ему помочь он уже не мог! Не мог он и оторвать глаз от яркой вспышки, осветившей глубокий овраг, не мог думать о себе, когда сгорал его друг. «Вот всё и кончилось», - подумал он. Откуда-то взялась слеза. Странно, он не плакал даже на похоронах брата, а тут… Со слезой пришла и боль, она словно ждала, когда он ослабеет. Наведалась неожиданно, пробивалась изнутри. Расстегнув молнию куртки, так как очень тяжело было дышать, воздух поступал какими-то рывками, Андрей почувствовал  липкое, глянул на руку: красная. Кровь… Что-то серьёзное, значит. Боль такая, что шевелиться трудно. Может, жить ему осталось совсем немного?
      Нащупал в кармане телефон. Эх, камера разбилась! Жаль! Но телефон, несмотря на такой удар, всё же работает! Превозмогая жжение в груди и туман, который не давал сосредоточиться, Андрей набрал номер такси по вызову, объяснил, что ранен, и, добредя до дороги, опустился в траву, сел так, чтобы кровь не очень хлестала, хотя куртка уже была пропитана ею. Только бы не потерять сознание! Только бы дождаться машины!
      Такси из Судака прибыло минут через десять; водитель помог ему забраться на сидение и рванул с места не хуже, чем сам Андрей.
      В больнице в Судаке его аккуратно переложили на носилки и понесли по коридору. Это было последнее, что он помнил: невзрачный и какой-то бесконечный серый коридор, распахнутые двери, любопытные лица больных и медперсонала и слова, как пластинка, проигрывающие в голове одну и ту же мелодию:
      - Опять живой? Опять живой? Опять живой?...