27. Здравствуй, папа, и прощай, Ужовка!

    Рустам направлялся в Харьков к родственникам, от самого Ростова он шёл на скорости не ниже 180 километров, не сбрасывая её даже на самых оживлённых участках трассы. В Мариуполе он ненадолго остановился, чтобы проведать друга. Когда-то они вместе служили, точнее, воевали в Чечне, потом друг женился и уехал на родину своей жены, в Украину. Семь лет они не виделись. Встреча была недолгой, но трогательной. Маленький Илюша, первенец друга, не отходил от мотоцикла, во все глазёнки таращился на него, гладил невиданное чудо, крутил, даже пытался забраться. Рустам хотел его посадить впереди и покатать, но испуганная мама наотрез отказалась доверить ребёнка. «Это же прирождённый гонщик!»- убеждал Рустам, но Илюше так и пришлось со слезами расстаться с несбывшейся мечтой.
      Выезжая из города, Рустам обратил внимание на женщину, беспечно шагающую по лужам босиком, обувь она несла в руках, за спиной зябко покачивался рюкзак, но лицо её было удивительно радостным. Все шли по улице торопясь, с огорчёнными лицами, недоумённо поглядывая под ноги, боясь опять по щиколотку окунуться в водоворот. Казалось, каждый испытывает дискомфорт от мокрой, липнущей к телу одежды, от неостановимых потоков прохладной воды, стекающей по волосам и одежде, и только она, как неожиданно выплывший из океана облаков солнечный лучик, шла легко и уверенно, ничто её не раздражало, не вызывало досады, не тревожило и не пугало, всем она, вроде, была довольна. Её сияющие на лице глаза притягивали внимание всех, кто шёл ей навстречу. Есть такие люди, которые сразу же вызывают симпатию. Как он мог проехать мимо? Его мотоцикл словно споткнулся, заметив её. Рустам остановился, перебросился несколькими фразами и усадил её на свой мотоцикл, предложив отвезти, куда ей было нужно. В Ужовку. Сидела она сзади, прижавшись к нему, и он каждым участком спины ощущал её близость, чувствовал её сильные пальцы.
      Невдалеке от деревни она попросила его остановиться, не захотела почему-то, чтобы он заезжал. Поблагодарила его, протянула ладошку, пожала в ответ поданную ей руку, улыбнулась и пошла в деревню, что находилась в полукилометре от того места, где они расстались.
      Рустам вздохнул, жалея, что на этом их знакомство оборвалось, посмотрел вслед удаляющейся женской фигуре и уехал, пожалев об одном: что не догадался взять у неё номер телефона, можно было бы продолжить общение.
      Вернувшись на трассу Мариуполь – Донецк, решил перекусить, всё-таки дорога ещё дальняя, остановился у небольшого придорожного кафе, заказал себе шашлык из баранины, кофе и расположился в тени, ожидая, пока мясо будет готово.
      Всё, казалось бы, расстались, у неё – свой путь, а у него – свой, но почему-то ему не сиделось на месте, он то и дело поглядывал на огонь, на жадно пылающие поленья, не желающие превращаться в угли, и думал о попутчице, оставленной им в поле. Куда она отправилась? Зачем? Что ей делать в этой Ужовке? И как она оттуда доберётся до трассы, если они по пути не встретили ни одной машины? Странная женщина!
      Вот уже и шашлык готов. Сбрызнув мясо яблочным уксусом, выдавив из пакета кетчуп, хорошо размешав в нём кольца лука, горчицу и майонез, принялся за обед. Мясо оказалось вкусным, хорошо замаринованным и удачно прожаренным, сочным. Расплатившись, сел на свой мотоцикл и, неожиданно для себя развернув его в противоположную сторону, отправился в Ужовку. Пусть она там как хочет, а он её ещё раз увидит и подвезёт прямо домой. Заодно узнает, где она живёт.
      А в Ужовке в это время происходило следующее.
      Старик, ступив на порог, сказал Макаровне:
      - Доброго здоровьичка, Людмила!
      Та мгновенно подхватилась.
      - Вот, зашёл к тебе сказать: ездил в город, ты просила в аптеку заглянуть, но я туда так и не доехал, машина по дороге возьми да и заглохни. Возился с ней – без толку, не могу понять, что такое случилось. Часа три простоял. А потом вдруг взяла да и завелась! Работает, когда хочет. Пришлось уж домой ехать, пока она меня слушается.
      - Проходите, Валерий Степанович! – пригласила Макаровна, пододвигая стул, на котором только что сидела. Карты она спрятала под клеёнку на столе, сделав это ловко и незаметно.
      От слов «Валерий Степанович» Марину передёрнуло. Вот на кого он был похож! На её отца с фотографии! И вот каков он, Ревуцкий! Тот, которому она писала, встречу назначала. И вот почему он не явился на эту встречу! Так значит, Степаныч и её отец – один и тот же человек!
      Степаныч говорил с Макаровной, а сам поглядывал на незнакомую женщину. Особого любопытства, вроде, не выказал, но и изучающий  огонёк его глаз нет-нет, да и возвращался к ней.
      - Чайку выпьете? – спросила Макаровна. – Пирожки у меня, с утра пекла.
      - Давай! – согласился старик. – В обед ничего ещё не ел. А вы кто будете? – неожиданно спросил у Марины.
      Макаровна опередила, не дав ей ответить:
      - Это ко мне знакомая приехала, из Мариуполя. Я ещё мать её знала. Будешь, милая, чаёк?
      - Буду, конечно. Квас хорош у Вас, а чай, наверно, ещё лучше?!
      Степаныч присел за стол, нашарил взглядом чёрную книгу, всё ещё лежавшую на кровати, усмехнулся:
      - Всё судьбу пытаете! Хотите знать наперёд, что кому назначено? А что назначено – того не избежать!
      - Всегда? – спросила Марина.
      - Да уж так заведено!
      - Выходит, от нас с вами ничего не зависит?
      - А что от человека зависеть может? Ничего!
      - А если я судьбу свою изменить захочу?
      - Как это – изменить?
      - Ну, вот, скажем, на роду мне написано умереть, а я взяла да выжила. Это как?
      - От чего умереть? – спросил он, и голос прозвучал глухо.
      - От наговора. Есть же такие люди, что могут желать смерти ближнего. Постарались, пошептали, ритуалы разные совершили и ждут, когда человека не станет. А он живуч. И я вот не захотела умирать!
      Макаровна побледнела, она очень боялась такого поворота беседы, но Марину, как она поняла, уже понесло, остановить просто невозможно. И сразу изменилась гостья: глаза заблестели, заиграла в них скрытая насмешка, как молния на недавно спокойном небосклоне. Наливала Макаровна воду в электрочайник, а руки её дрожали и всё проливали на стол.
      Степаныч молчал и внимательно рассматривал Марину.
      - Или, к примеру, - продолжала Марина, - живёт человек один. Судьба его так распорядилась. Потерял он в жизни одну семью, другую, детей своих разбросал и не вспоминает. Нельзя ему жить в браке, несчастье одно людям приносит. А человек возмутился: не хочет он одиночества, опять ищет свою «вторую половину». Уже какую по счёту, пишет объявления в газету: мол, ищу обаятельную женщину, для создания семьи… Разве он не пытает свою судьбу? Не идёт ей наперекор?
      Тут Макаровна заметила, как изменился в лице и гость: подбородок его отяжелел, загуляли под дряблой кожей желваки, глаза сузились и словно впились в Марину, заглядывают ей в самую душу. Казалось, от такого потока зла она должна в прах рассыпаться, голоса лишиться, но она делала вид, что не замечает, и продолжала:
      - Я так думаю: Господь всем нам одинаковые шансы даёт, и только мы решаем, по какой дорожке идти. Много дорог этих, и хороших, и плохих, и таких, что лучше бы забыть об их существовании. Но, как говорят, не зарекайся ни от тюрьмы, ни от сумы. И я в жизни всё хочу узнать, всё испытать, во всём себя проверить. А то так вот проклянут тебя, и умрёшь, ничего не успев сделать. А я многое сделать хочу, хочу, чтобы после меня слово моё осталось, слово дольше всего остального живёт. И хочу понять себя, какая я…
      - Кто ты? – перебил её старик.
      - А Вы не догадываетесь? Я только увидела Вас – и что-то тут, - она повела рукой к левой стороне груди, - тут, где сердце, дрогнуло.
      - Ты…Марина?
      - Да, я Марина, Марина Валерьевна Ревуцкая. У меня Ваша фамилия. И вижу теперь, не только она.
      Трудно было понять реакцию старика, он не радовался новости, но и не злился, она его не озадачила, но и равнодушным к ней он тоже не остался. «Спросит ли что-нибудь о маме?»- подумала она.
      - Как Лида? Она жива? – тот час же поинтересовался он.
      - Да, жива. У неё всё хорошо.
      - Всё такая же?
      - Какая?
     - Гордая, самостоятельная…
      - Да, такая же.
      - А ты на неё не похожа.
      - Я сама по себе.
      - Про объявление откуда знаешь?
      - Читала в газете.
      - И что подумала?
      - Вы в Мариуполь на встречу ездили?
      - Да, к одной женщине.
      - Эту встречу Вам я назначила. Потому и машина заглохла. Видно, должны мы были с Вами здесь, в Ужовке, встретиться.
      - Зачем Галиной назвалась?
      - А Вы бы ответили?
      - Не знаю.
      - Вот и я так подумала, а хотелось увидеться.
      - Зачем?
      - Жизнь идёт, а корней своих не знаю, чувствую, но не знаю. Одна половина на поверхности, а остальные – во мраке. Разве Вам никогда не хотелось меня увидеть?
      - Нет! И знаешь, почему.
      - Знаю, что Вы сказали маме, знаю, что было потом, но разве это настоящая причина? Может ли отец хотеть смерти своей дочери только от скупости, от того, что придётся платить алименты? Или Вы хотите сказать, что это и есть настоящая причина?
      - Я был молодой, моложе твоей матери, и, наверно, не очень умный…
      - И до сих пор не поумнели?
      - Что ты хочешь услышать? Что я раскаиваюсь?
      Может быть, именно это она и хотела услышать. Вот сейчас он вздохнёт, обхватит руками свою седеющую голову и скажет: «Прости меня, доченька, я так виноват перед тобой!» Спустя сорок лет перед нею сидел отец, уже старик, проживший жизнь, не очень счастливую и удачную, иначе не оказался бы тут, в этой убогой Ужовке; отец, который обрубил все нити, ведущие к его детям, ни разу не поздравил с днём рождения, не позвонил, ушёл в плаванье по своим волнам и проклял родной берег. Ей так много хотелось ему сказать! Сказать, что она без него не пропала, получила высшее образование, добилась успехов именно в том, что он начинал как дилетант и дилетантом остался. Он танцевал – а она прекрасно танцует сама и учит этому других. Он пел, но не умел играть ни на одном музыкальном инструменте, не знал нот – она закончила музыкальную школу по классу фортепиано и аккордеона, подрабатывала, преподавая музыку. Он писал стихи, наивные, несовершенные, подражая любимому Есенину – она – поэт, чьи стихи печатают. Он скитался весь век, менял работы, женщин – она…И таких противопоставлений можно найти море! Но стоит ли говорить ему это? Всё равно не поймёт! Да и гордость ей не позволит.
      И в подтверждение её мыслей он заявил:
      - Что было, то было. Не тебе меня судить! Я свою жизнь изменить не хотел бы. Так зачем же ты приехала? Хотела мне высказать? Упрекнуть? Или тебя мать  прислала? Не боишься, что я могу по-другому ответить? Мать твоя знает, что я многое могу…
      Макаровна уже разлила чай и выложила на блюдо пирожки, но к ним никто даже не притронулся.
      - Нет, не боюсь! – ответила Марина, в которой стала закипать отчаянная злость. Она представляла теперь состояние мамы, когда от неё уходил отец, слышала этот глухой, самоуверенный голос, эту дикую жестокость, это полное равнодушие к людям, которые считали его своим близким человеком. – И ничего ты мне не сделаешь, даже если очень захочешь. Не веришь – у Макаровны спроси! Зачем приехала – скажу. На тебя хотела посмотреть, сказать: «Здравствуй, папа!» - и усмехнулась, вспомнив, как Макаровна говорила ей эти же слова. – Узнать хотела, какой ты, гены свои поближе рассмотреть, можно ли ими гордиться. И вижу теперь: гнилые гены! Не похожа я на тебя, и слава Богу! И гордиться родством с тобой не стоит: нечем!
      - Прокляну! – взвизгнул старик и вскочил со стула. Руки его, ещё сильные и ухоженные, взметнулись вверх, будто хотел обрушить кулаки на её голову.
      Но Марина уже утратила этот мистический страх перед Ужовкой, отцом, чёрной магией. Человек уязвим тогда, когда страх пеленает его, когда безраздельно верит в то, что с ним может случиться. Когда же этой веры нет, когда слушаешь только ангела, повернув к нему вправо голову, - уже ничего не страшно. Слушайте своего ангела! Это самый мудрый совет.
      Марина смеялась, смеялась звонко и весело, безудержно и неостановимо. И это была не игра, не бравада, не истерика нервной барышни, это была радость освобождения. Отныне она свободна! Она смеялась, а Ревуцкий и Макаровна наблюдали за ней, застыв в молчании. Наконец её смех сделал пару последних всплесков и утих. Она подхватила свой рюкзак и направилась к двери, потом остановилась, глянула на Ревуцкого и спокойно сказала:
      - Я для тебя недосягаема, потому что я – сильнее! Ты своему ремеслу учился, тебе его дед передал, а мне всё это так досталось. У меня слово такое: что скажу, то и будет! Не я тебя боюсь, а ты меня бойся! – говорила так убедительно, что и сама в это верила, а он и подавно поверил. – И ещё, «папа»: парень, у которого ты машину отобрал, повесился, ещё одна смерть на твоей совести. Но только подарочек этот впрок тебе не пошёл. Не будут «Жигули» твои ездить, как не ремонтируй. Это я тебе говорю!
      И вышла на улицу, кивнув на прощанье Макаровне и поблагодарив её за гадание. Старик выбежал за ней, что-то кричал, махал руками, хватался за голову. Из других домов стали показываться старики, с недоумением слушали, как их Степаныч ругается, с перепугу завыл единственный в хуторе пёс, да так тоскливо, что дрожь по коже.
      И в этот момент откуда-то взялся на дороге мотоцикл, за рулём которого сидел парень в ярко-жёлтой куртке. Увидев его, Марина просияла, день всё-таки выдался сегодня удачный: с везения начался и таким же сюрпризом заканчивается!
      - Прощайте, Ужовцы! – крикнула на прощание Марина, взбираясь за спину Рустама. – А Вам, Валерий Степанович, удачи в поисках обаятельной спутницы жизни!
      Мотоцикл сорвался с места, запорошив пылью хуторян, вышедших поглазеть на небывалую в Ужовке ссору.