26. Чертовщина

   Страна движется вперёд, даже такая, как наша; иногда скачками, иногда тащится, как видавшая виды телега, иногда трусливо пятится в обратном направлении, но, в целом, остановить её ход невозможно. Это закон природы. Итак, страна, развивается, развиваются города и промышленность, и только наши деревни никак не развиваются и никуда не движутся – ни к цивилизации, ни к улучшению жилищных условий, ни к облегчению крестьянского труда. В 1980 году, во время Олимпиады в Москве, по «ходу олимпийского огня», который двигался и по Украине, деревни наши заметно менялись, хорошели, украшались фасады домов (нельзя было показать иностранцам настоящие наши деревни с их вековым убожеством), а там, где это сделать было просто невозможно, сооружались заборы, почему-то обязательно зелёные, за ними и пытались скрыть бесхозяйственный бардак. Сейчас даже заборов не ставят. Где наберёшься дерева на такое количество разрушающихся деревень? И стоит ли скрывать то, что встречается на каждом шагу? Въедь в такую деревеньку и увидишь: улочки с пустеющими разграбленными домами, чернеющими, как выбитые зубы; столбы с оборванными и висящими, как паутина, электропроводами; заколоченные крест-накрест двери и окна магазинов сельпо; клубы, в которых живут бомжи или пьяницы, пробравшись через выставленное окно, устраивают свои «ты меня уважаешь?» с последующим поливанием мочой полов и стен «храма культуры», кто куда достанет; автобусы, редко навещающие или уже давно забывшие дорогу в населённый пункт. На карте этот пункт ещё числится, а в действительности от него одни останки. Кое-где ещё встречаются верные старожилы, не желающие расставаться со своей родиной, но таких мало.
      Ужовка была такой же запущенной, словно застрявшей в каком-то другом десятилетии деревенькой. Жизнь проходила вокруг неё, бурлила совсем рядом, её же саму не затрагивала. И всё-таки была она не совсем обычной.
      Маленькая, живописная, на берегу старого, местами затянутого тиной озера, тринадцать домов (Марина сосчитала) и ни одного пустого, везде жилой вид, шторки на окнах, куры во дворе, только все почему-то чёрные. Дом от дома – далеко, огороды просторные, сады – цвет на цвету, абрикоса верховодит, а вишня только подхватывает эстафету. Чего уж там стесняться, весна-то больно ранняя!
      Дома добротные, словно на целый век сколоченные, но какие-то старинные, таких уже в Донбассе и не сыщешь: продолговатые, с тремя окнами на три стороны, побелены известью, крыши крыты тёмной черепицей. Крылечки деревянные, с навесами, а входные двери – массивные, словно срубленные из одного мощного ствола. Такие отпереть вору нелегко!
      На всё село – одна собака, дворняжка с пушистой серой шерстью, и та сидит у будки подвывает, то ли блохи закусали, то ли на хозяина жалуется.
      Людей не видать ни на огороде, ни во дворе. Где они – не понятно. По улице никто не ходит, из окна не выглядывает.  И во дворе не видно ни сохнущего белья, ни других следов человеческой деятельности.
      «А есть ли тут вообще кто-нибудь? – усомнилась Марина. – Словно вымер хутор». 
      Только она так подумала, как скрипнула дверь ближайшего дома и показалась старушка. Так ей привиделось сразу, но, рассмотрев внимательнее, поняла, что женщина довольно молодая, за пятьдесят, но одета она была в цветастую юбку, тёплую вязаную кофту с половиной пуговиц, от второй половины остались только ниточки. Голову украшал тёмный платок, делающий её старше. Прищурившись, женщина уставилась на Марину, оглядела её с ног до головы, отворотилась, чтобы уйти, но раздумала и нарушила молчание:
      - Чего приехала?
      Любой другой на её месте вначале бы поздоровался, а уж затем поинтересовался целью приезда незнакомки. Та без церемоний спросила в лоб, вроде бы, даже враждебно, хотя Марина ей ничего плохого не сделала. Не ожидала Марина такого приёма. Хотела не отвечать тётке, но неожиданно для себя обозвалась:
      - К вам, в гости!
      Женщина фыркнула, концом платка закрыла свой рот, просмеявшись, глянула хитро на Марину и махнула в сторону хаты:
      - Заходи.
      Ноги сами понесли Марину в дом. Низко наклонившись, так как двери были невысокими, она перешагнула порог и очутилась в узком коридорчике, оттуда её проводили в комнату. Тут её встретил дурманящий запах прелой травы: над печкой, нанизанные на суровой белой нитке, покачивались сохнущие грибы, в углу висели пучки каких-то трав, кореньев. Перехватив взгляд гостьи, женщина сказала:
      - Знахарка я, лечу от разных хворей. Зовут меня Макаровной. Заболеешь – приезжай ко мне!
      - Спасибо, я здорова.
      Но женщина несогласно покачала головой:
      - Какая уж ты здоровая? Желудок у тебя слабый, и почки недавно лечила. А в сердце – вообще туман. Не знаешь, чего хочешь. И с любовью у тебя нелады. Мужика ищешь, но не там ищешь, он сам тебя найдёт. Хочешь, приворожу любого, кто тебе люб?
      Говорила, как монеты роняла, за каждым словом хотелось нагнуться и поднять, понять их смысл, переспросить, но голос пропал, мысли путались, сердце сторожко стучало, не давая сосредоточиться. Наконец Марина спросила:
      - Откуда вы про меня всё знаете?
      - А что тут знать? У тебя на лице, вон, всё написано, ты не хитрая, ничего не можешь скрыть. А если ещё руку посмотрю да карты раскину – вообще судьбу в ниточку выложу, подскажу, что и как сделать надобно. Не боишься знать своё будущее? А если там – мрак и боль?
      - Боюсь, - призналась Марина честно. – Любой боится.
      - За всех не говори. Боятся, да, но по хуторам и не ездят. Чего тебя сюда потянуло? Какой леший? Дело серьёзное или так, интерес червовый?
      - Почему червовый?
      - А ты сама – какая дама? – Червовая.
      Марина не знала, можно ли открыть правду этой женщине, а вдруг она имела какое-то отношение к тому повесившемуся парню? Могло же такое быть! Что-то в этой Макаровне было опасное, но в то же время и внушало доверие, располагало к откровенности, так и хотелось ей всё выложить, как давней знакомой. А может, она гипнозом владеет или мысли умеет читать? – подумала Марина.
      - Не хочешь говорить – не надо, дело твоё, а я и сама всё знаю. Квасу хочешь? – спросила вдруг, переведя разговор.
      - Хочу, - почему-то согласилась Марина, хотя пить не хотелось. Женщина оставила её в комнате, а сама вышла в «лёх», как она сказала.
      Марина присела на стул и огляделась. Комнатка была с низким потолком, полы выстелены разноцветными самовязаными дорожками, печка не топится, её используют как стол, стоят там какие-то горшки и чугунки, кровать железная, но нет обилия взбитых подушек, как любят в деревне, а скорее, спартанская, всё скромно и в меру. Икон в комнате не видно, значит, люди тут живут не верующие. Звякнуло кольцо – и женщина вошла, держа в руках глиняный кувшин, наполненный квасом. Отлила в жестяную кружку и протянула Марине, та, беря её, перекрестилась, чем вызвала улыбку на лице Макаровны.
      - Не бойсь, не отравлю, - уверила она. – Мне это без надобности. А помочь тебе могу.
      Марина выпила квасу, который и впрямь оказался очень вкусным, но холодным, и сказала:
      - Погадайте, пожалуйста, Макаровна! – взглянула на неё просительно. – Что для этого нужно?
      - Когда родилась ты? Какого числа и месяца?
      - В декабре, четырнадцатого.
      - А время?
      - Точно не знаю, но только родилась, как начало светать.
      - Значит, около семи.
      Макаровна достала тяжёлую книгу в чёрном кожаном переплёте с серебристым тиснением, удобно уселась на кровати, долго листала, отыскивая что-то и читая, потом, наконец, заговорила:
      - Ты одинокая, у тебя, кроме матери, никого нет, деток тоже не имеется. Работа у тебя нетрудная, в смысле – физически, но опасная, ты из-за неё часто рискуешь. Живёшь ты, не жалея себя. Не умеешь ты ценить то, что дано тебе, зато другие твоим способностям завидуют, и как завидуют! Есть у тебя и ум, и красота, и сила воли, и честность, только тебе всё это не даёт денег, богатство – не для тебя! Начальство не уважаешь и чтить не желаешь; подчиняться не любишь и командовать тоже отказываешься, хочешь весь век свободной птицей прожить. От опасности в сторону не уходишь, на рожон лезешь, о голове своей никогда не думаешь!  Пока тебе всё с рук сходило, везло, защищают тебя как светлые, так и тёмные силы, за душу твою борются. Не хотят тебя ангелы отдавать, но и бесы в тебе живут, своё гнездо свили. Не за свои грехи, за чужие расплату несёшь, как известно, до седьмого колена грех сигает, а ты – рядышком, одной крови…- она внимательно посмотрела на Марину, усмехнулась. – Ничего сказать не хочешь?
      Марина молчала и слушала, ошеломлённая.
      - Ну, ну, помолчи пока, не стерпишь ведь, всё равно скажешь. Пять раз ты умирала: в детстве, когда простудилась; потом над землёй была, вниз тебя тянуло, да спасло тебя то, что рядом с тобой святой человек находился, не мог он погибнуть, а значит, и ты выжила; в воде тонула, берега не видно, но опять не твоя смерть, перехитрила ты её, выбралась. Падение перенесла, такое, что земля вздрогнула. А пятый случай совсем недавно был, по глупости своей в пасть зверя голову сунула; думаешь, он простил тебя? Нет, милая, встретишься ещё с ним, да только ничего он тебе не сделает! Бойся высокого черноволосого мужчину, глаза у него тёмные, такие, что влюбиться можно, красивый, чёрт! Встретишь такого – осторожна будь, не забывай моих слов! И запомни: два раза ещё смерть тебя чудом минует, а третий заход – твой! Умрёшь не по своей воле и не от болезни, но как и когда – не скажу, пусть это тайной остаётся.
      Много лет назад, ещё когда была ты маленькой девочкой, проклял тебя, заговорил на смерть один человек, умереть ты должна была, но пожалел тебя тот, кто намного сильнее того человека, и смерть накликанная оборотилась в болезни и постоянные испытания. Когда тебе плохо – вспоминай об этом, не ропщи, а радуйся, что живёшь!
      - Я знаю, кто это, - губы сами прошептали то, что Марина боялась сказать. – Это мой отец.
      - Верно, кровный твой, близкий человек. Он об этом вспоминать не любит, но и не раскаивается. Ты для него – как цветок полевой, дикий, ухаживать за ним, поливать не надо – и ладно, пусть себе цветёт! А хозяину клумбы от него ни холодно, ни жарко.
      - Увижу я его? – спросила Марина.
      - Увидишь, и раньше, чем думаешь. Скажешь: «Здравствуй, папа!» Но не верь ему. Ты от него многое переняла; то, чему он учился, тебе запросто дано. Если захочешь – место его займёшь, но только ведь не захочешь, у тебя другая дорога.
      - А как у меня с личной жизнью? С семьёй?
      Макаровна рассмеялась и взяла из-под подушки старую, тёмную колоду карт.
      - А ты её хочешь? Ой ли? Не обманывай меня, я ведь всё вижу! Встретиться, нацеловаться, отвести душеньку – и домой, в свою нору, ни я тебя не трону, ни ты меня не тронь! Вот твоя семья! Тебе другое любо – свобода! Неугомонная ты душа! Покоя и достатка никогда не желала и никогда не примешь. А любить – любила и ещё много будешь, не одному мужику голову вскружишь! И тебя будут любить! Так, что хоть вены вскрывай да под ноги твои ложись. Только не веришь ты королям, совсем не веришь! Один раз тебя обманули – и зарубку на всю жизнь сделали, другим уже веры нет.
      - Значит, совсем ничего? – вздохнула Марина.
      - Почему же ничего? Скоро, через несколько месяцев, появится в твоей планете трефовый король, молодой, моложе тебя, очень крученый, отчаянный, за плечами его – лихие дела, смерть, но тебя он не обидит, ты поможешь ему, и за помощь эту он будет так благодарен, что звёзды с неба достанет, сделает для тебя то-то такое, что только с чудом сравнить можно. С  ним, если захочешь, можешь судьбу свою испытать, но только – если захочешь! Вот только что дальше будет у тебя с ним – не пойму, странно всё, как в тумане…Что ж, силы в тебе много – мало желания что-то менять.
       И тут Марина почему-то вдруг решилась спросить у женщины о Максиме, друге Кости, которого нашли повешенным.
      - Скажите, - спросила она, - не помните ли вы парня, он приезжал сюда, в Ужовку, рыбу ловить?..
      - Рыбу? – Макаровна покачала головой. – Рыбу никто не ловил, тут каждый незнакомец на виду, кто-то, да заметил бы. И в реке последние годы рыба вообще не водится, не знаем, почему. Приезжал парень на «Жигулях» охотиться, с ружьём, а у нас таких не любят. Подстрелил лису, так Степаныч его настращал, да так, что он машину свою отдал. «Возьмите, - говорит Степанычу. – Только отпустите домой!» А его никто и не держал, ноги с перепугу отнялись, идти не может. Наши многое умеют, если их рассердить! Дед подарок и забрал себе, а парню сказал: «Забудь сюда дорогу! И молчи! Скажешь кому – света белого не увидишь! Мы тебя везде достанем!» Уехал он, и больше о нём мы не слыхали. А чего ты печёшься? Кто он тебе?
      - Никто. Это друг моего коллеги. Он после поездки к вам свихнулся совсем, с собой покончил. Повесился.
      - Не удивляюсь, он ко мне тоже заглядывал, молока попил козьего, узнал, что гадаю, - просит: кинь мне, старушка! Это я старушка?! Я и кинула. Молчать не стала, сказала всё, что выпало. Не жилец он был, по всему видно. Да и Степаныч осерчал, за лисицу, а ему поперёк дороги лучше не становиться.   
      - А кто он, этот ваш Степаныч?
      Женщина, озираясь, подсела поближе к Марине и сказала так, чтобы никто больше не мог их услышать:
      - Степаныч – это наш главный, серьёзный мужик. Умеет многое, забавляется… Тебе с ним лучше не встречаться. Бережёного бог бережёт. Всё, что узнать хотела, узнала, можно и домой отправляться, с глаз подальше, пока тебя никто, кроме меня, не видел. А про парня того и про машину забудь, нечего старое ворошить, сам виноват.  Другу своему скажи: прошлое быльём поросло, если не хочет так же кончить, как тот парень, - пусть живёт и помалкивает. Поняла?
      И только она это проговорила, как за спиной у беседовавших раздались едва слышные шаги, Марина обернулась: в дверях стоял мужчина лет семидесяти, среднего роста, худощавый, волосы, некогда чёрные, заметно поседели, живыми и молодыми были только зелёные глаза. Марина смотрела на него и не могла понять: кого он ей напоминает?