N

Скитаясь по темным аллеям,
Забытым давно так людьми,
Где травы подернуты тленьем,
Где терн обвивает плетьми
Дубы, что на сотни лет старше,
Чем все, созданное людьми.
Я шел, пробираясь все дальше
Во власти одной только тьмы.
Дубы, травы – все было черным,
И сок даже, капавший с терна.

Я шел в полной тьме этой сущей.
Зачем – я не помню и сам.
И только господь всемогущий
За мной мог подглядывать там,
Поскольку во тьме непроглядной,
Что сосредоточилась там,
Мне было бы очень отрадно,
Свой взор обратив к небесам,
Узреть или месяц, иль звезды.
Но тщетно. Здесь власть лишь тьмы грозной.

Но заросли вдруг расступились,
И тотчас руины глазам
Моим очень ясно явились.
И я догадался – то храм.
Кому же воздвигли здесь в прошлом
В глуши и во мраке сей храм?
Приблизился я осторожно,
Желая узнать это сам.
Руины фигуру скрывали,
Стоящую на пьедестале.

Я девы узрел изваянье,
И ониксом тот камень был,
Из коего с редким стараньем
Богиню сию сотворил
Безвестный поныне художник.
Талантливый скульптор он был.
Признаться, создать очень сложно
Шедевр подобный. Но сил,
Таланта хватило с лихвою.
И чудо сие предо мною.

Уже в землю врос и покрылся
Лишайниками пьедестал.
На нем текст был, но он замылся.
С великим трудом прочитал
Неясную литеру N, и
Я большего не прочитал.
Хранили молчание стены
И тайну. И я не узнал,
Какое же все-таки имя
Носила когда-то богиня.

Она руки вверх простирала,
Притом абсолютно нагой
Она предо мною стояла.
Лишь терн, словно шелк дорогой,
Обвил ее хрупкое тело,
Как будто бы против нагой
Ее красоты, или дело
В том было, что смертный простой
Не должен был знать, что сокрыто.
Что было давно уж забыто.

Увы, я не понял тех знаков,
Иль попросту внять не сумел.
Мне б лучше вернуться, однако
Я очи узреть захотел
Богини, ведь терн этот черный
Закрыть ее очи сумел.
Сорвал я его рукой твердой,
И тотчас наряд весь слетел.
О, глупость извечна людская.
Так я оказался у края.

Я бросил лишь взгляд мимолетный
В глаза этой деве, и вдруг
Меня страх сковал безотчетный.
Не в силах был выдавить звук
Иль попросту пошевелиться,
Стоял я, как будто бы вдруг
Я был пригвожден к месту спицей.
И тьма расступилась вокруг,
Поскольку черней любой ночи
Смотрели богини той очи.

Чернее запекшейся крови.
Чернее, чем уголь, зола
И пепел. Ловите на слове,
Но ночь стала просто бела
И мрачная эта аллея
Вдруг стала светла и бела.
Бежал я оттуда скорее.
Меня напугала та тьма.
Я чувствовал страх безысходный,
Ведь это был мрак первородный.

С тех пор у меня нету мочи
Смотреть на какой-нибудь свет,
Ведь в памяти черные очи
Богини, которой уж нет.
И ныне же, как ни стараюсь,
Не в силах я вынести свет.
Во тьме я теперь обретаюсь,
Лишь черный мне радостен цвет.
Вокруг только мрак, мне постылый.
Покинуть его я не в силах.

А ночью мне снится, бывает,
Та дева. И тут вижу я,
Что руки она простирает,
В объятия чтобы меня
Свои заключить. Но я знаю:
Она не получит меня.
Ведь это затея пустая.
Я сын все же светлого дня.
Пусть солнце взойдет и сияет.
На это одно уповаю.