Лев Толстой

Что вам такого рассказать о Льве Толстом?
Что выбрать мне связующим мостом
Для интересов жизни его века и сейчас,
К тому же в описаниях об этом не мельчась?

Хочу я мостиком меж ним и вами
Избрать и вояжи его, черты характера,
Которые потом исчезли, нырнули словно на дно кратера –
Их как бы не было, иными говоря словами.

Известно, как сейчас все любят путешествовать,
Мечтали лишь о том, когда нам приходилось бедствовать,
И странности его узнаете иль необычность в поведении,
Встряхнут они вас, словно встреча с привидением.

Об этом я как раз хочу вам рассказать,
Первопроходца славу не хочу стяжать,
А просто я подумал и убеждён я в том,
Что меньше поразит вас сочинений девяностый его том,
Все это знают, а трафаретный в обученьи нашем граф Толстой,
Преподнесён был нам  в крестьянской, помните, рубахе той простой,
Такой благообразный старец с бородой седой,
Но я вам покажу, что был он и совсем иной.

И никакой не был он домосед,
Не ведаю, посеял кто о нём сей бред,
Десятки тысяч километров он наездил,
До домоседской, знай, поры той прежде.

Он в европейских странах был – Италии, Германии,
Конечно, уделил он там необходимое внимание
Картинам старым, памятникам цивилизаций древних,
Придерживался он правил, отработанных веками, верных:

Так, в Дрездене полюбовался он «Сикстинскою Мадонной»,
Впоследствии свой кабинет в Поляне Ясной он украсит оной;
Рим – «город вечный» всё давил его развалинами древними,
Цивилизаций прошлых сохранёнными кореньями.

Он возмущался: «Боже мой! Всё камни, камни!
…Классическое здесь искусство слишком высоко уж ценят…»,
В Германии он позаимствовал удачный предмет явно –
Почтовый ящик для вопросов слушателей был там на сцене,
Поставит у себя такой потом на лестничной своей площадке –
Ведь, все мы к новой моде, знаете вы, слишком падки.

Во Франции был он – в Париже жил два месяца,
От несвободы, что на Родине, он лечится,
И восхищается он чувством социальной здесь свободы,
И, кажется, что может жить здесь многие он годы,
Но стал свидетелем публичной казни он на гильотине,
И срочно уезжает он отсюда – пусть возмущение остынет.

Он в Баден-Баден попадает популярный,
Заход там в казино – поступок, ведь, почти что ритуальный,
Беда лишь в том, что Лев Толстой – игрок уж слишком рьяный,
И не удачливый – проигрывается здесь он в пух и прах,
Опомниться заставила, знай, от азарта лишь его сестра:

Весть о её разводе заставляет возвратиться поскорей в Россию,
Так только покидает он игры такой всесильную стихию;
А на билет на пароход он даже талер занимает,
Ещё везёт ему – знакомого он на пути встречает.

Здесь, думаю, нелишне будет вспомнить,
Как ещё юным он с соседом и помещиком Гороховым
В азарте в карты проиграл свой дом родной –
Его страсти полыхали словно кокс тот в домне,
Тот проигрыш был для Поляны Ясной, знать, эпоховым,
Увы, игра та оказалась не последней, не одной.
 
А во Флоренции он познакомился с освобождённым декабристом,
Сергей Волконский он, фамилию сию запомните,
По разговору осенён решением своим он быстрым:
Напишет он роман о возвращеньи декабристов,
Но через 8 лет взрастили замыслов далёких корни те
Совсем другое дерево-гигант - «Войну и мир»,
И выделяется оно среди других его писательских творений,
Не требуется здесь больших, я думаю, уж уверений –
Среди всех гор оно, как Гималаи поднебесные или Памир.

По-разному труд сей в процессе написанья называется:
И «Тысяча, ведь, восемьсот пятый год» носил роман имя,
Затем – «Всё хорошо, что хорошо кончается»,
И «Три  поры» - название, видать, было легко ранимо;

А переписывался труд сей все восемь раз,
А эпизоды единичные – раз 25 подчас.
Скептически к роману этому он относился,
Не принимал его за своего кормильца,
Писал Фету: «Рад, что многословную такую дребедень
В последний раз я сочиняю – так надрываться больше лень».
 
С другим  (Беляевым) в Москве беседовал он декабристом,
Который в качестве амнистии солдатом на Кавказе был,
Им (как и другими) восхищался, словно графом Монте-Кристо,
Ведь, в нём огонь духовный даже после ссылки не остыл;
Совсем то не в пример их сверстникам, что изменили им,
Развалины они – то доказательство, что дух наш с телом неделим.

Ещё он Лондон посетил почти всегда туманный,
Своей целью опыт изучить народного образованья званный:
Хотел узнать он, словно фокус, «как это так бы сделать,
Чтоб самому, не зная ничего, уметь учить других»;
Он по учебным заведеньям делает широкие круги,
Всё новые методики он изучает и растёт его познаний стела:
В музей Южно-Кенгингтонский ходит он как на работу,
По педагогике книг много там – за ними учинил охоту,
И 49 книг тех проштудировал – быть им его учительским оплотом.

Попал на счастье он на лекцию английского живого классика –
Он Чарльза Диккенса смог слушать, лицезреть два часика,
Ещё, согласно разработанного собственного графика,
Довольно часто ходит в гости он к живущему там Герцену –
Короче, жизнь вёл в Англии, по плану строгому, очерчену,

За исключеньем малым, что ходил он на боксёрские и петушиные бои –
У каждого, ведь, увлеченья временные, поверьте, есть свои.
Литературы анархистской редкий магазин
Не обделил вниманьем – и попал за то в «ферзи»:
Стена там рядом есть с портретами плеяды анархистов,
Средь них теперь портрет Толстого – дело здесь нечисто!

Он «отвращение к цивилизации» из Лондона увёз,
Избавился от многих жизни заграничной грёз:
Был разочарован он системой обучения в Европе,
И в демократию ту ихнюю он не поверил,
Жить не хотел в «либерализменном сиропе»,
Он верил в русский свой народ – он двери
Сумеет к строю справедливому найти,
И в этом твёрдо был Толстой уверен,
Так что ясно ему было, с кем держаться по пути.

Он школу для детей крестьянских в своей Поляне Ясной учредил,
Стал издавать в России свой педагогический журнал,
Как автора учебников начальной школы мир его узнал:
И «Азбуки», и «Новой азбуки», и «Книг для чтения» -
Трудов таких для поколений детских многих создал он ряды,
Такое, видите, похвальное развил для деток рвение.
Стиль обучения без принуждения заслуживает всяческих похвал,
Создал он оригинальную методику для обучения,
Со временем не потеряла своего она значения.
 
Чуть в Англию не эмигрировал Толстой:
Ведь, ожидал его тюремный здесь постой,
И дело завели, знай, на него – ведь, пастуха убил его, Толстого, бык,
Наш Лев к почтению к себе, вы понимаете, привык,

Тогда планировал Толстой продать свою Поляну Ясную,
Дом в Англии купить, туда уехать навсегда, кляня судьбу несчастную.
Но, к счастью, обвиненье сняли, извинились перед ним,
Так что обстоятельствами теми он уж не гоним,
А то бы скрылся он, и был Толстой тогда б нам аноним.

Был также Лев Толстой в Швейцарии, а также в Польше, Бельгии –
Всё, как я думаю, согласно разработанной его стратегии.
И по России вёрст немало он исколесил,
Все города, что посетил он, перечислить нет мне сил,

Я укрупнённо вам о путешествиях его скажу,
Сам, хоть словесно, по местам тем поброжу:
Поволжье, Запад, Центр России, ещё – Крым, Кавказ –
Всё выставлю вам без секретов напоказ,

Конечно, не забыты и Москва, и Петербург,
Местечки маленькие назову вам также вдруг:
И Спасское-Лутовиново, Пустынь Оптину, Шамордино –
Всё это по простой причине той приведено,
Что крепко связано с героем нашим Львом Толстым,
Который умудрился долго быть так холостым.

А с будущей своей супругой Софьей Берс
Он познакомился, когда ей было лишь 17, а ему – 34,
И чтобы верный далее держать траверс,
Решил проверить – прошлым он своим не удивил, её чувства не остыли?

Под подоплекой той, что нет пред нею тайн,
Он разыграл роман, как мастер приключений, тот Рид Майн:
В ночь первую он брачную дал свой дневник,
Где описал подробно все свои амурные дела,
Доверием он, видите ли, к ней проник,
Хотел узнать, не ранит ли её та ревности стрела?
Всё обошлось на удивленье без проблем,
В морали тоже есть, ведь, много аксиом и лемм,

И прожили они совместно 48 лет,
Но только первая двадцатка оставила счастливый след;
Жена тринадцать родила ему детей,
Потом же оказалась вдруг в плену сетей:
Убежденья, образ жизни мужа били посильней плетей.
   
Свои пристрастия имел Толстой, свои суждения,
С кем просто познакомиться иль уважать – имел своё он мнение,
Вот Спасское-Лутовиново посетил – родовое Тургенева имение,
Хотя имел  натянутые о смысле жизни с ним он прения.
А Пустынь Оптина влекла его тех старцев мудрых будущего нашего прозрением,
В Шамордино сестра его, Мария, как монашенка, давно жила,
Любила, понимала брата своего, была всегда к нему мила,

По- матерински душу брата чувствовала, ведь, она,
И видела, что жизнь его была заполнена
Трудом, бесспорно, титаническим, и не была оскорблена
Словами брата, когда случай был такой:
(Нарушил он тогда сестры души покой),

Сестра рассказ ему вела про жизнь свою в Шамордино,
Спокойствие души в закон у них, ведь, там возведено,
И вдруг его вопрос: «И много вас таких там дур?»,
Сперва она обиделась, но быстро победил Амур –
Подушку с вышивкой такой она потом ему прислала:
«Льву Толстому от одной из шамординских дур» -
То весточка « условная» была – она его прощала.

Она брата своего в Поляне Ясной навещала,
Отступничеством от бога Льва стращала,
Что жизнь его крушением иллюзий всех была полна,
Как умный человек, давно уж понимала,
И вот девятая, видать, прихлынула волна:
Разочарован всем Толстой – не радует ни труд, и ни жена,
И ринулся он через Шамордино, не ведая куда,
Непроизвольно в путь неведомый он двинулся, как талая вода.

Он мучился, что к высшему принадлежал, ведь, классу,
Жил лучше рядом с ним-то находящихся,
Не тунеядцев, а посильно, ведь, трудящихся;
Согласно своим взглядам решил наметить жизни трассу
Для лет своих последних: тайно дом свой покидает,
Знай, что и такое, хоть и редко, но бывает.
 
У Шамордино остановить он попросил коляску,
(Здоровью своему здесь получил непоправимую он встряску),
Лев вышел попрощаться с землёй своих далёких предков,
Природой здешней напоследок он полюбовался редкой,
Лев на возвышенности постоял: над речкой, лесом и на свежем ветре,
Не подозревал, что заболеет он, от смерти что он в метре,

Потом он в поезд сел в Козельске, в вагоне сразу занемог,
Охвачен быстро был болезненным он жаром,
Он полыхал, как в сушь тот лес, охваченный пожаром,
Он воспаленьем  лёгких, вероятно, заболел.
Из сил последних путь тяжкий он преодолел
С вагона поезда до домика начальника конечной своей станции, 
И более подняться он уже не смог –
Похоже, Бог решил, что время предъявить настало санкции;

Возможно, было то спасением его от новых бед,
Постыл ему сей суетливый, ненадёжный свет,
А было то на крупной станции Астапово,
Теперь же место то всем стало знаково.

Ещё хочу напомнить вам о тех, кого он уважал,
Кому бы руку с удовольствием пожал,
Великий химик Менделеев среди них,
Во многом был он, словно Одиссей;
К Миклухо- же-Маклаю отношение он выразил ещё ясней:
«Ради всего святого посвятите и иных,
Как людям жить друг с другом лучше»
(Он знал, что сей учёный мирно жил и в папуасской буче).

Толстой общался с Чеховым и Горьким,
С Тургеневым же разговор был слишком скользким:
Знакомы были, но на почве убеждений не сошлись –
Ведь, ценности-то разные, знай, возносились ими ввысь.

«А Лермонтов наш, славный Михаил,
Каким вином поэзии и прозы напоил
Ты нашего великого при жизни классика?»:
Толстой с опаской молвил, что не нужны были б участники –
Он и писатели другие, лишь проживи тот Лермонтов чуть дольше,
Конечно, пошутил он вслух, вы поняли, mon cher,
Но всем известно: в каждой шутке есть и доля правды,
Как у любого сюртука всегда есть фалды.

Вот вам ещё факт интересный про Толстого,
Не ради зубоскальства лишь пустого:
Впервые премию вручали по литературе,
Не где-нибудь, а в нобелевской мировой структуре,
В ту пору (год был тысяча девятисот-то первый)
Толстой кандидатурой был бесспорной, верной
Для этой премии престижной, но то лишь скверно,
Что деньги он считал злом самым страшным на земле,
Сейчас бы это было – решили бы, что всё подсказано в Кремле.

Ему претила беспринципность того строя,
Плевал в котёл он буржуазных ценностей,
(По принципиальным своим соображениям, а не из вредности),
Поэтому-то Нобелевский комитет награду присудил другому,
И прозвучало это миру просвещённому, подобно грому,
Прогресса деятели возмутились: «Толстого не сдадим без боя»,
И Нобелевский комитет, предвзятости своей не скроя,
Опять вернуться вынужден к кандидатуре Льва Толстого,
Но тот не оценил такого слишком виража крутого:

Знакомого он финского писателя попросит
Всё сделать для того, чтоб дело то не довести до премии,
Пусть это вас не огорошит,
И было то не в духе времени;
И Комитет пошёл с радостью ему навстречу,
Таким Толстой был тоже – это вам отмечу.

А если рост карьерный нам Толстого обозреть,
То много нелицеприятного попасть может в нашу сеть:
Учился препаршиво, университет казанский не окончил,
(Таким накатом на Толстого против себя вас не ополчил?),

Едва сдал он экзамены на юнкерское звание,
(Видать, не знал ещё он своего призвания),
Затем определён отправиться был на Кавказ,
(Отправился туда из любопытства – и такой есть сказ),
Он должность фейерверкера четвёртого, знай, класса имел звание –
Для графа из фамилии такой – то форменное наказание.

Но обратил внимание он там серьёзное на литературу –
Он пишет «Детство» и «Отрочество», рассказы,
Ещё не знает, что Судьбой определён быть в этом гуру,
Что это, ведь, призвание его, а не проказы.

В войну Крымскую он всего лишь прапорщиком стал,
В таком же чине на Дунае он служил и в Севастополе,
А дальше-то по службе продвигаться он устал,
Его ножки очень натрудились, дальше уж не топали.

Возможно, эти мытарства его в чинах нижних
Характер у него такой безжалостный сформировали,
Недаром «зеркалом русской революции» его назвали,
Ни дальних он не миловал, ни ближних.

А критик Писемский так отзовётся о работах его ранних:
«До такой степени безжалостно, что читать страшно»,
Так что увлечься ими было бы не безопасно,
Скажу я прямо вам -  без мыслей задних.

В отставку вышел он со званием весьма уж скромным:
Он чин имел поручика – считай то достижением его огромным
(«Старлейту» ныне это соответствует – не слышу ваши стоны).

Ещё хочу коснуться убеждений я Толстого:
Не признавал религиозных он авторитетов,
Всё время смысла жизни он искал простого,
От церкви отлучён – по убежденьям, а не злым наветам.

Свои идеи непротивленья злу насилием
В работе изложил – «Царство Божие внутри нас»,
Махатма Ганди попал в плен манящим тем идиллиям -
Тот Ганди, что добился освобождения от власти Англии индийских рас.

Своё Лев христианское создал учение,
И называлось-то оно по имени создателя – «толстовство»,
Своё мнение отстаивать идейное – ведь, это настоящее геройство;
Для многих оно было духа увлечением,
И для известного Булгакова оно имело, знай, значение.

Ученья суть Лев изложил в статье «В чём моя вера» и других,
И в догматизме упрекал он богословие,
Не побоялся религиозной травли он, её пурги,
И не страшился в адрес свой услышать он злословие.
 
И похоронен был публично сей знаменитый человек
Не по обряду православному, а без священников, молитв,
Но память человечества навек обрек,
Он, Лев, ходящий часто по лезвию у жизни бритв,
Он, победитель непоказанных литературных битв,
Ведь, не литературный только он реликт.

Где он родился, там и похоронен:
Ясная Поляна – его старт и финиш,
Всё в жизни закольцовано, как видишь,
Его приют последний, как завещал он, скромен:
Холм земли без памятника, травой поросший,
Видать, лежит здесь человек хороший,
Не вынес долго он такой уж непосильной ноши.

Ещё скажу, что более трёх с половиной сотен
Потомков у Толстого (живых и мёртвых посчитав),
Живёт в двадцати пяти странах мира пёстрый сей состав,
Их ряд родства таланта мирового пока плотен.
 
Закончу тем я свой рассказ,
Что факты, редко бывшие в печати,
Я вам поведал – думаю, что кстати,
Но дальше не посмел вести я жалкий свой баркас:

Я не смогу и не вмещу все описания про Льва Толстого,
Ведь, если подойти к намереньям таким мне строго,
То понять нужно то, что Лев Толстой  - глыба,
Всего его не «обрисуешь», лучше буду нем, как рыба,
Чем неудачно попытаюсь объяснить что-либо –
Пусть не послужит вам это темой для улыбок.