Рисунок Нади Рушевой.
________Санто, портреты поэтов просто бесподобны! А Пушкин - это вообще шедевр. Я
его себе всегда таким и представлял. В учебниках он почему-то всегда ментор, а тут!!! :)))
Сергей Клино 18.03.2015 15:29
*
Мне очень приятно Сережа!
Я потому и рисовал, что хотел видеть другое - совсем
не то, что мне показывают! Я просто хотел смотреть на своего ПУШКИНА!
Этот человек сыграл огромную роль в моем развитии и восприятии мира, он во многом был для меня духовным ориентиром.
Даже когда я стал взрослым - все равно жил с ним внутри себя, опирался на него.
Тому сто примеров из моей жизни. Хотите один?
Могу рассказать о своем друге Бояринове.
Не совсем это просто, потому что у нас было немало диких сцен, в том числе мордобой, суд и позорное увольнение с работы. Это случилось из-за женщины.
Скажу более, не просто из-за женщины.
А из-за жены Пушкина!
И сейчас, когда прошли годы, чувствую, как он скучает по мне.
Ищет меня – возможности встречи.
Но не хочу. Нет сил на эту работу, которая называется «дружба с Бояриновым».
У него была сногсшибательная любовница!
Признаюсь, увидел ее – смертельно застонал.
Ранила мгновенно – пронзительно.
Ее звали – Наташа Пушкина.
Нет, не однофамилица, а прямая наследница по линии Гончаровой.
Праправнучка, может еще пару «пра», но суть не в этом, а в том, что она была вылитая, вылепленная из алебастра – Гончарова, будто сошла с камеи.
В юности я писал портреты женщин разных эпох, которые меня очаровывали.
Окружал себя ими, таким образом формировал свое отношение к женщине, поведение.
В ту пору личико Гончаровой в рамке висело у меня в комнате.
Я думал о ней, не соглашался с Мариной, с ее оценками, и с Ахматовой тоже.
Они не жалели ее, а ведь она осталась вдовой – девочка с детьми.
Какие гулянья? – Когда от 19 до 24 – родила 4 детей?! (Сашку, Машку, Гришку и Наташку.)
Токсикозы, корсеты, кареты, духота, кормление грудью – не шутки!
Изумлялся, что лучшие женщины моей эпохи внутренним отношением, в какой-то степени, позиционировали себя как «жены Пушкина!» Они ревновали!
Он волновал их!
Не Лермонтов – мальчик, не Маяковский – нежный буян – ну, может, любовник! Не Есенин – вспышка, приключение! Но Пушкин – как муж – да!
Я говорю об этом, чтобы была видна в кажущейся неадекватности моих дальнейших действий внутренняя связь и своего рода закономерность.
Бояринов ее привел ко мне как пациентку.
И при первой встрече, первом взгляде вся та эпоха рванулась ко мне.
Тонкое лицо – антропологическое сходство с Гончаровой.
Она была замужем за известным ювелиром, который окучивал жемчугами и изумрудами жен послов и других звездных женщин.
На ювелира наехало КГБ (много знал).
Там допросами его свели с ума.
Потом, больного, выплюнули из своих капканов.
Его жену там тоже держали, проводили с ней работу.
От всего пережитого у нее возникли голоса.
Приказы раздавались в ушах.
Голоса звучали в голове и диктовали ей:
– Иди на дорогу, ляг под машину! Иначе умрут твои дети!
Она дважды чуть не погибла под колесами.
(Я не знаю, что это за психотропное оружие, но сначала ей звонили по телефону, а потом уже работали голоса без звонков.)
Гончарова была такой родной, что у меня не возникло мысли, что совсем не знаю ее.
Она быстро попала под мое влияние.
В конечном итоге, я мог владеть этой женщиной как угодно.
Но не мог.
Я был женат. Она была больна.
Но острее желания, по внутреннему ощущению, было чувство какого-то живого приближения к Пушкину!
Сдвинулась связь того понимания, что она его потомок!
Я к ней отнесся, скорее, как к его женщине. Дико и алогично то, что не как к женщине Бояринова! Или ювелира! – Что, по крайней мере, соответствовало действительности.
А как к женщине – Пушкина!!!
В чем это было выражено?
В том, что поймал себя, в момент, когда зверски подумал о ней, на чувстве, что оскорбляю этим именно Пушкина.
И так замучился от несуразицы всей полифонии, что спросил Бояринова, (хотя знал, насколько он циничен, обычно старался избегать):
– Когда ты спишь с ней, тебе не кажется, что ты оскорбляешь Его?!
– Кого? Ее мужа? – захохотал он. – Да плевать я на него хотел!
– Меня ошпарило… (на Пушкина плевать?!!)
– Знаешь, какова она в постели? – раззадорился Бояринов, как раздвигает свои нож…
– Не надо!
– Да ты только послушай, она так берет в ро…
– Заткнись!
– Да она дает в…
И хрясь! – Я сломал его очки, захирячил прямо в очки – буквально вдавил их.
Бояринов взвыл, взвился – он не моя весовая категория – физически гораздо мощнее.
Мы сцепились. - Где? – В клинике, в его кабинете – завотделением психиатрии и кандидат наук.
Кулак у него больше моего лица.
И когда кулак этот полетел мне в лицо, я сдвинул голову, и Бояринов с размаху рукой вломился в медицинский шкаф.
Такой глухой звук – пыхх – и откуда-то сверху посыпалось хваленное непробиваемое стекло.
Не понял, как провалился вдавленный Бояриновым в шкаф с медикаментами.
И он бэ покалечил меня, медведина, но, по счастью, на шум зашла санитарка и подняла крик.
У нее был натуральный культурный шок.
В психушке два врача дерутся в кровь, которая на белых халатах мг... – произведение искусства.
Нас разняли санитары (как положено в психбольнице).
Был товарищеский суд.
Нарушена врачебная этика, и в таком духе.
Это была его карьера, а не моя, я только подрабатывал дежурствами, основная моя работа была в кремлевке.
А Бояринов строил в этой клинике свой ашрам. Он по-настоящему любил психиатрию и карьеру.
На суде, когда речь зашла об увольнении под статью, он стал таким белым, что я только в прозекторской видел подобные лица.
И перед тем как нас должны были осудить по протоколу, я встал и публично принес извинения. Признал вину и ушел из больницы.
Шел по улице, как в темноте, так тяжело было унижение.
Но я неправ!
Он не мальчик. Это его дело, как он относится к женщине. К тому же она его любовница.
Его! – а не моя. Он привел ее ко мне, как пациентку, он обратился ко мне как другу, как коллеге за помощью.
А я его воспитывать, чуть глаза не вышиб.
В общем, я шел и со всех сторон был себе противен.
Просто невыносим – кругом неправ, до тошноты.
И вдруг меня схватили за рукав.
Бояринов догнал прямо у метро.
Догнал и схватил:
– Я сволочь! – заорал он. – Прости!
– Да пошел ты!!!
– Дай мне по роже! – бесновался Бояринов. И стал мотылять моей рукой, старясь ею себя ударить.
Я пытался противостоять, но болтался, как марионетка в его медвежьей лапе.
(Он на Довлатова похож – такие же объемы тела и степень обаяния личности похожая.)
Никак не мог вырваться, это стало просто смешно – я первый не выдержал!
– Да отвали ты уже!
Но Бояринов затащил меня в своей охапке в какой-то погребец на Площади Ногина.
И мы там пили до ночи, читали стихи, пели и обнимались.
В итоге я взялся за лечение Наташи Гончаровой.
Хотя Бояринов более сильный психиатр, у него выше квалификация, но он не мог ею заниматься, потому что спал с ней. Ни одного сеанса не довел, покрывал ее, как голодный верблюд!
Я запретил себе об этом думать.
Первый гипнотический сеанс провел с ней спокойно.
После чего понял, что без ее ювелира не обойтись.
Именно он раздражитель, он ее «психоделико» провокатор.
Бояринов привел ювелира ко мне домой, так как я потерял его клинику.
А мое отделение специализировалось на терапии, а не психиатрии.
Я работал с ювелиром 4 часа.
Он начал с того, что он Первооткрыватель Мира и Первый Воин Земли.
Он разговаривал свысока со мной.
Я призвал на помощь "сказки" Блавацкой и Папюса и повел разговор с небес.
После первого сеанса ювелир (гигантский бородач – Муромец) сказал Бояринову, что это я – Первый Воин и Первооткрыватель, а он второй!
Бояринов рассмеялся:
– Нет, не справишься с ним! – Он безнадежен!
– Ты неправ!
– Как неправ? Я его послушал – ты же не продвинулся ни на шаг!
– Напротив, я перешагнул бездну!
– Каким образом?
– Он признал, что я первый воин земли, а он второй!
– Ну да, он же больной!
– Неважно, важно то, что теперь он слушает меня, он меня слышит!
Я стал его лечить незаметно для него, потому что учился у него ювелирному мастерству.
Не думал освоить это дело, просто хотел поставить его в привычные условия, где он, на автопилоте понимая что делает, более органично б усваивал (во время физических действий) мою программу, вправляющую в его сознание свои правильные паззлы.
Это было непросто.
Вы удивитесь, но мне надо было вытащить из его головы Бога! И поставить туда его самого.
Разрушить схему: Я – Бог – Жизнь. Сократив, соединить цепь: Я и Жизнь.
Я хотел убрать, в его диалогах с собой, посредника.
Поменять его самосознание.
Так же, как я меняю состав крови при раковых заболеваниях.
Он постоянно разговаривал с Богом! (Впрочем, как все остальные люди.)
И, естественно, как все остальные, трактовал понятие души. Надо было разобраться с этими вопросами.
Душа?
Откуда происходит?
Куда уходит?
Потому что душа – это связь с Богом.
А пробиться к нему через Бога я не мог, несмотря на должность Первооткрывателя, которую, он мне смиренно уступил.
Я не мог пробиться к его сознанию через Бога, потому что Ювелир вкладывал Богу нужные ему ответы и реакции!!!
При этом – Нота Бене! – сам он – ни за что не отвечал!
Бог – сказал. Бог – думает. Бог – осудит. Бог – поможет.
ЭТО – ТУПИК.
Через это – не перешагнешь - авторитарность, и все. Ветряные мельницы.
Нет человека, нет его ответственности. Не с кого спросить.
– Так угодно Богу!
И я начал с души!
Но это уже другая история. Вот вам и Пушкин в теме глубоко личное.
Сан-Торас 18.03.2015 22:52
Вот вам и Пушкин в теме глубоко личное
© Copyright: Сан-Торас, 2015
Свидетельство о публикации №115031811305
Свидетельство о публикации №115031811305
Рецензии
Санто, поняла почему послал сюда - это мощное очищение - и к Пушкину, и к Натали, и к исповеди, и к самой себе, заблудшей и искушённой - на раздумье и излечение.
Дрался ты храбро и достойно, не боясь потерь и поражения, не соответствия места и времени, защищая честь женщины, честь Натали и Пушкина. Это было дело чести и совести. И ты был ПРАВ. Но ещё проявил силу и высокую способность видеть ситуацию противника, поиска ноты своей возможной неправоты, проявил великодушие - не лишать любимой работы Бояринова, где он ещё мог послужить людям. Свой урок он получил сполна. И выиграли ОБА! Нет, многие, ибо один верный шаг открывает врата многим в Добро! Вместо врага ты получил, если не друга, то благодарного и раскаявшегося через урок знакомого. Дальнейшие отношения с ним позволили помочь укрепить здоровье и Наталии и её мужу - ювелиру. И тот же способ, приём тонкой помощи человеку, который я уловила у тебя в воспитании детей - помощь без насилия - подведением как бы исподволь, использование эрудиции, широкого владения уже наработанными методами (феншуй, искусство Вин Чун,(с детьми) "сказки" Блавацкой и Папюса (с ювелиром)- всё идёт в помощь для решения проблемы встреченного человека и своих собственных.
Светлана Кременецкая 15.01.2017 04:08 • Заявить о нарушении
Дрался ты храбро и достойно, не боясь потерь и поражения, не соответствия места и времени, защищая честь женщины, честь Натали и Пушкина. Это было дело чести и совести. И ты был ПРАВ. Но ещё проявил силу и высокую способность видеть ситуацию противника, поиска ноты своей возможной неправоты, проявил великодушие - не лишать любимой работы Бояринова, где он ещё мог послужить людям. Свой урок он получил сполна. И выиграли ОБА! Нет, многие, ибо один верный шаг открывает врата многим в Добро! Вместо врага ты получил, если не друга, то благодарного и раскаявшегося через урок знакомого. Дальнейшие отношения с ним позволили помочь укрепить здоровье и Наталии и её мужу - ювелиру. И тот же способ, приём тонкой помощи человеку, который я уловила у тебя в воспитании детей - помощь без насилия - подведением как бы исподволь, использование эрудиции, широкого владения уже наработанными методами (феншуй, искусство Вин Чун,(с детьми) "сказки" Блавацкой и Папюса (с ювелиром)- всё идёт в помощь для решения проблемы встреченного человека и своих собственных.
Светлана Кременецкая 15.01.2017 04:08 • Заявить о нарушении
Думаю у каждого в жизни есть Пушкин в теме личное:)
Каждый может вспомнить что-то из детства, связанное с Пушкиным,
или из другой жизненной поры - это зависит только от самого
автора воспоминаний, от его интереса к теме.
А Пушкин-то в судьбе каждого обязательно, хоть сколько-нибудь побывал.
С добром, Санто.
Сан-Торас 03.01.2017 20:17 Заявить о нарушении
Каждый может вспомнить что-то из детства, связанное с Пушкиным,
или из другой жизненной поры - это зависит только от самого
автора воспоминаний, от его интереса к теме.
А Пушкин-то в судьбе каждого обязательно, хоть сколько-нибудь побывал.
С добром, Санто.
Сан-Торас 03.01.2017 20:17 Заявить о нарушении
Поняли Вы правильно - У Вас был свой Пушкин, у меня свой
А здесь, по этой ссылке: Марина Цветаева" Мой Пушкин" - изумительна проза поэта
http://tsvetaeva.narod.ru/WIN/prose/pushkin.html
Начинается как глава настольного романа всех наших бабушек и матерей — «Jane Eyre» — Тайна красной комнаты.
В красной комнате был тайный шкаф.
Но до тайного шкафа было другое, была картина в спальне матери — «Дуэль».
Снег, черные прутья деревец, двое черных людей проводят третьего, под мышки, к саням — а еще один, другой, спиной отходит. Уводимый — Пушкин, отходящий — Дантес. Дантес вызвал Пушкина на дуэль, то есть заманил его на снег и там, между черных безлистых деревец, убил.
Первое, что я узнала о Пушкине, это — что его убили. Потом я узнала, что Пушкин — поэт, а Дантес — француз. Дантес возненавидел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи, и вызвал его на дуэль, то есть заманил на снег и там убил его из пистолета в живот. Так я трех лет твердо узнала, что у поэта есть живот, и, — вспоминаю всех поэтов, с которыми когда-либо встречалась,— об этом животе поэта, который так часто не-сыт и в который Пушкин был убит, пеклась не меньше, чем о его душе. С пушкинской дуэли во мне началась сестра. Больше скажу — в слове живот для меня что-то священное, — даже простое «болит живот» меня заливает волной содрогающегося сочувствия, исключающего всякий юмор. Нас этим выстрелом всех в живот ранили.
— Нет, нет, нет, ты только представь себе! — говорила мать, совершенно не представляя себе этого ты.— Смертельно раненный, в снегу, а не отказался от выстрела! Прицелился, попал, и еще сам себе сказал: браво! — тоном такого восхищения, каким ей, христианке, естественно бы: «Смертельно раненный, в крови, а простил врагу!» Отшвырнул пистолет, протянул руку, — этим, со всеми нами, явно возвращая Пушкина в его родную Африку мести и страсти и не подозревая, какой урок — если не мести — так страсти на всю жизнь дает четырехлетней, еле грамотной мне.
Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта — убили.
С тех пор, да, с тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова — убили, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали всё мое младенчество, детство, юность, — я поделила мир на поэта — и всех, и выбрала — поэта, в подзащитные выбрала поэта: защищать — поэта — от всех, как бы эти все ни одевались и ни назывались.
* * *
Памятник Пушкина был не памятник Пушкина (родительный падеж), а просто Памятник-Пушкина, в одно слово, с одинаково непонятными и порознь не существующими понятиями памятника и Пушкина. То, что вечно, под дождем и под снегом, — о, как я вижу эти нагруженные снегом плечи, всеми российскими снегами нагруженные и осиленные африканские плечи! — плечами в зарю или в метель, прихожу я или ухожу, убегаю или добегаю, стоит с вечной шляпой в руке, называется «Памятник-Пушкина».
Памятник Пушкина был цель и предел прогулки: от памятника Пушкина — до памятника Пушкина. Памятник Пушкина был и цель бега: кто скорей добежит до Памятник-Пушкина. Только Асина нянька иногда, по простоте, сокращала: «А у Пушкина — посидим», — чем неизменно вызывала мою педантическую поправку: «Не у Пушкина, а у Памятник-Пушкина».
Памятник Пушкина был и моя первая пространственная мера: от Никитских Ворот до памятника Пушкина — верста, та самая вечная пушкинская верста, верста «Бесов», верста «Зимней дороги», верста всей пушкинской жизни и наших детских хрестоматий, полосатая и торчащая, непонятная и принятая 2.
Памятник Пушкина был — обиход, такое же действующее лицо детской жизни, как рояль или за окном городовой Игнатьев, — кстати, стоявший почти так же непреложно, только не так высоко, — памятник Пушкина был одна из двух (третьей не было) ежедневных неизбежных прогулок — на Патриаршие Пруды — или к Памятник-Пушкину. И я предпочитала — к Памятник-Пушкину, потому что мне нравилось, раскрывая и даже разрывая на бегу мою белую дедушкину карлсбадскую удавочную «кофточку», к нему бежать и, добежав, обходить, а потом, подняв голову, смотреть на чернолицего и чернорукого великана, на меня не глядящего, ни на кого и ни на что в моей жизни не похожего. А иногда просто на одной ноге обскакивать. А бегала я, несмотря на Андрюшину долговязость и Асину невесомость и собственную толстоватость — лучше их, лучше всех: от чистого чувства чести: добежать, а потом уж лопнуть. Мне приятно, что именно памятник Пушкина был первой победой моего бега.
Памятник Пушкина был и моей первой встречей с числом: сколько таких фигурок нужно поставить одна на другую, чтобы получился памятник Пушкина. И ответ был уже тот, что и сейчас: «Сколько ни ставь...» — с горделиво-скромным добавлением: «Вот если бы сто меня, тогда — может, потому что я ведь еще вырасту...» И, одновременно: «А если одна на другую сто фигурок, выйду — я?» И ответ: «Нет, не потому, что я большая, а потому, что я живая, а они фарфоровые».
Так что Памятник-Пушкина был и моей первой встречей с материалом: чугуном, фарфором, гранитом — и своим.
Памятник Пушкина со мной под ним и фигуркой подо мной был и моим первым наглядным уроком иерархии: я перед фигуркой великан, но я перед Пушкиным — я. То есть маленькая девочка. Но которая вырастет.
Первый урок числа, первый урок масштаба, первый урок материала, первый урок иерархии, первый урок мысли и, главное, наглядное подтверждение всего моего последующего опыта: из тысячи фигурок, даже одна на другую поставленных, не сделаешь Пушкина.
...Потому что мне нравилось от него вниз по песчаной или снежной аллее идти и к нему, по песчаной или снежной аллее, возвращаться, — к его спине с рукой, к его руке за спиной, потому что стоял он всегда спиной, от него — спиной и к нему — спиной, спиной ко всем и всему, и гуляли мы всегда ему в спину, так же как сам бульвар всеми тремя аллеями шел ему в спину, и прогулка была такая долгая, что каждый раз мы с бульваром забывали, какое у него лицо, и каждый раз лицо было новое, хотя такое же черное. (С грустью думаю, что последние деревья до него так и не узнали, какое у него лицо.)
Памятник Пушкина я любила за черноту — обратную белизне наших домашних богов. У тех глаза были совсем белые, а у Памятник-Пушкина — совсем черные, совсем полные. Памятник-Пушкина был совсем черный, как собака, еще черней собаки, потому что у самой черной из них всегда над глазами что-то желтое или под шеей что-то белое. Памятник Пушкина был черный, как рояль. И если бы мне потом совсем не сказали, что Пушкин — негр, я бы знала, что Пушкин — негр.
От памятника Пушкина у меня и моя безумная любовь к черным, пронесенная через всю жизнь, по сей день польщённость всего существа, когда случайно, в вагоне трамвая или ином, окажусь с черным — рядом. Мое белое убожество бок о бок с черным божеством. В каждом негре я люблю Пушкина и узнаю Пушкина, — черный памятник Пушкина моего до- грамотного младенчества и всея России.
...Потому что мне нравилось, что уходим мы или приходим, а он — всегда стоит. Под снегом, под летящими листьями, в заре, в синеве, в мутном молоке зимы — всегда стоит.
Наших богов иногда, хоть редко, но переставляли. Наших богов, под Рождество или под Пасху, тряпкой обмахивали. Этого же мыли дожди и сушили ветры. Этот — всегда стоял.
Памятник Пушкина был первым моим видением неприкосновенности и непреложности.
— На Патриаршие Пруды или...?
— К Памятник-Пушкину!
На Патриарших Прудах — патриархов не было.
* * *
Чу'дная мысль Ибрагимова правнука сделать черным. Отлить его в чугуне, как природа прадеда отлила в черной плоти. Черный Пушкин — символ. Чу'дная мысль — чернотой изваяния дать Москве лоскут абиссинского неба. Ибо памятник Пушкина явно стоит «под небом Африки моей». Чу'дная мысль — наклоном головы, выступом ноги, снятой с головы и заведенной за спину шляпой поклона — дать Москве, под ногами поэта, море. Ибо Пушкин не над песчаным бульваром стоит, а над Черным морем. Над морем свободной стихии — Пушкин свободной стихии.
Мрачная мысль — гиганта поставить среди цепей. Ибо стоит Пушкин среди цепей, окружен («огражден») его пьедестал камнями и цепями: камень — цепь, камень — цепь, камень — цепь, всё вместе — круг. Круг николаевских рук, никогда не обнявших поэта, никогда и не выпустивших. Круг, начавшийся словом: «Ты теперь не прежний Пушкин, ты — мой Пушкин» и разомкнувшийся только Дантесовым выстрелом.
На этих цепях я, со всей детской Москвой прошлой, сущей, будущей, качалась — не подозревая, на чем. Это были очень низкие качели, очень твердые, очень железные. — «Ампир»? — Ампир. — Empire — Николая I Империя.
Но с цепями и с камнями — чудный памятник. Памятник свободе — неволе — стихии — судьбе — и конечной победе гения: Пушкину, восставшему из цепей. Мы это можем сказать теперь, когда человечески- постыдная и поэтически-бездарная подмена Жуковского:
И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что прелестью живой стихов я был полезен...—
с таким не-пушкинским, антипушкинским введением пользы в поэзию — подмена, позорившая Жуковского и Николая I без малого век и имеющая их позорить во веки веков, пушкинское же подножье пятнавшая с 1884 года — установки памятника, — наконец заменена словами пушкинского «Памятника»:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
И если я до сих пор не назвала скульптора Опекушина, то только потому, что есть слава бо'льшая — безымянная. Кто в Москве знал, что Пушкин — Опекушина? Но опеку-шинского Пушкина никто не забыл никогда. Мнимая неблагодарность наша — ваятелю лучшая благодарность.
И я счастлива, что мне, в одних моих юношеских стихах, удалось еще раз дать его черное детище — в слове:
А там, в полях необозримых
Служа небесному царю —
Чугунный правнук Ибрагимов
Зажег зарю.
Сан-Торас 03.01.2017 20:44 Заявить о нарушении
А здесь, по этой ссылке: Марина Цветаева" Мой Пушкин" - изумительна проза поэта
http://tsvetaeva.narod.ru/WIN/prose/pushkin.html
Начинается как глава настольного романа всех наших бабушек и матерей — «Jane Eyre» — Тайна красной комнаты.
В красной комнате был тайный шкаф.
Но до тайного шкафа было другое, была картина в спальне матери — «Дуэль».
Снег, черные прутья деревец, двое черных людей проводят третьего, под мышки, к саням — а еще один, другой, спиной отходит. Уводимый — Пушкин, отходящий — Дантес. Дантес вызвал Пушкина на дуэль, то есть заманил его на снег и там, между черных безлистых деревец, убил.
Первое, что я узнала о Пушкине, это — что его убили. Потом я узнала, что Пушкин — поэт, а Дантес — француз. Дантес возненавидел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи, и вызвал его на дуэль, то есть заманил на снег и там убил его из пистолета в живот. Так я трех лет твердо узнала, что у поэта есть живот, и, — вспоминаю всех поэтов, с которыми когда-либо встречалась,— об этом животе поэта, который так часто не-сыт и в который Пушкин был убит, пеклась не меньше, чем о его душе. С пушкинской дуэли во мне началась сестра. Больше скажу — в слове живот для меня что-то священное, — даже простое «болит живот» меня заливает волной содрогающегося сочувствия, исключающего всякий юмор. Нас этим выстрелом всех в живот ранили.
— Нет, нет, нет, ты только представь себе! — говорила мать, совершенно не представляя себе этого ты.— Смертельно раненный, в снегу, а не отказался от выстрела! Прицелился, попал, и еще сам себе сказал: браво! — тоном такого восхищения, каким ей, христианке, естественно бы: «Смертельно раненный, в крови, а простил врагу!» Отшвырнул пистолет, протянул руку, — этим, со всеми нами, явно возвращая Пушкина в его родную Африку мести и страсти и не подозревая, какой урок — если не мести — так страсти на всю жизнь дает четырехлетней, еле грамотной мне.
Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта — убили.
С тех пор, да, с тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова — убили, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали всё мое младенчество, детство, юность, — я поделила мир на поэта — и всех, и выбрала — поэта, в подзащитные выбрала поэта: защищать — поэта — от всех, как бы эти все ни одевались и ни назывались.
* * *
Памятник Пушкина был не памятник Пушкина (родительный падеж), а просто Памятник-Пушкина, в одно слово, с одинаково непонятными и порознь не существующими понятиями памятника и Пушкина. То, что вечно, под дождем и под снегом, — о, как я вижу эти нагруженные снегом плечи, всеми российскими снегами нагруженные и осиленные африканские плечи! — плечами в зарю или в метель, прихожу я или ухожу, убегаю или добегаю, стоит с вечной шляпой в руке, называется «Памятник-Пушкина».
Памятник Пушкина был цель и предел прогулки: от памятника Пушкина — до памятника Пушкина. Памятник Пушкина был и цель бега: кто скорей добежит до Памятник-Пушкина. Только Асина нянька иногда, по простоте, сокращала: «А у Пушкина — посидим», — чем неизменно вызывала мою педантическую поправку: «Не у Пушкина, а у Памятник-Пушкина».
Памятник Пушкина был и моя первая пространственная мера: от Никитских Ворот до памятника Пушкина — верста, та самая вечная пушкинская верста, верста «Бесов», верста «Зимней дороги», верста всей пушкинской жизни и наших детских хрестоматий, полосатая и торчащая, непонятная и принятая 2.
Памятник Пушкина был — обиход, такое же действующее лицо детской жизни, как рояль или за окном городовой Игнатьев, — кстати, стоявший почти так же непреложно, только не так высоко, — памятник Пушкина был одна из двух (третьей не было) ежедневных неизбежных прогулок — на Патриаршие Пруды — или к Памятник-Пушкину. И я предпочитала — к Памятник-Пушкину, потому что мне нравилось, раскрывая и даже разрывая на бегу мою белую дедушкину карлсбадскую удавочную «кофточку», к нему бежать и, добежав, обходить, а потом, подняв голову, смотреть на чернолицего и чернорукого великана, на меня не глядящего, ни на кого и ни на что в моей жизни не похожего. А иногда просто на одной ноге обскакивать. А бегала я, несмотря на Андрюшину долговязость и Асину невесомость и собственную толстоватость — лучше их, лучше всех: от чистого чувства чести: добежать, а потом уж лопнуть. Мне приятно, что именно памятник Пушкина был первой победой моего бега.
Памятник Пушкина был и моей первой встречей с числом: сколько таких фигурок нужно поставить одна на другую, чтобы получился памятник Пушкина. И ответ был уже тот, что и сейчас: «Сколько ни ставь...» — с горделиво-скромным добавлением: «Вот если бы сто меня, тогда — может, потому что я ведь еще вырасту...» И, одновременно: «А если одна на другую сто фигурок, выйду — я?» И ответ: «Нет, не потому, что я большая, а потому, что я живая, а они фарфоровые».
Так что Памятник-Пушкина был и моей первой встречей с материалом: чугуном, фарфором, гранитом — и своим.
Памятник Пушкина со мной под ним и фигуркой подо мной был и моим первым наглядным уроком иерархии: я перед фигуркой великан, но я перед Пушкиным — я. То есть маленькая девочка. Но которая вырастет.
Первый урок числа, первый урок масштаба, первый урок материала, первый урок иерархии, первый урок мысли и, главное, наглядное подтверждение всего моего последующего опыта: из тысячи фигурок, даже одна на другую поставленных, не сделаешь Пушкина.
...Потому что мне нравилось от него вниз по песчаной или снежной аллее идти и к нему, по песчаной или снежной аллее, возвращаться, — к его спине с рукой, к его руке за спиной, потому что стоял он всегда спиной, от него — спиной и к нему — спиной, спиной ко всем и всему, и гуляли мы всегда ему в спину, так же как сам бульвар всеми тремя аллеями шел ему в спину, и прогулка была такая долгая, что каждый раз мы с бульваром забывали, какое у него лицо, и каждый раз лицо было новое, хотя такое же черное. (С грустью думаю, что последние деревья до него так и не узнали, какое у него лицо.)
Памятник Пушкина я любила за черноту — обратную белизне наших домашних богов. У тех глаза были совсем белые, а у Памятник-Пушкина — совсем черные, совсем полные. Памятник-Пушкина был совсем черный, как собака, еще черней собаки, потому что у самой черной из них всегда над глазами что-то желтое или под шеей что-то белое. Памятник Пушкина был черный, как рояль. И если бы мне потом совсем не сказали, что Пушкин — негр, я бы знала, что Пушкин — негр.
От памятника Пушкина у меня и моя безумная любовь к черным, пронесенная через всю жизнь, по сей день польщённость всего существа, когда случайно, в вагоне трамвая или ином, окажусь с черным — рядом. Мое белое убожество бок о бок с черным божеством. В каждом негре я люблю Пушкина и узнаю Пушкина, — черный памятник Пушкина моего до- грамотного младенчества и всея России.
...Потому что мне нравилось, что уходим мы или приходим, а он — всегда стоит. Под снегом, под летящими листьями, в заре, в синеве, в мутном молоке зимы — всегда стоит.
Наших богов иногда, хоть редко, но переставляли. Наших богов, под Рождество или под Пасху, тряпкой обмахивали. Этого же мыли дожди и сушили ветры. Этот — всегда стоял.
Памятник Пушкина был первым моим видением неприкосновенности и непреложности.
— На Патриаршие Пруды или...?
— К Памятник-Пушкину!
На Патриарших Прудах — патриархов не было.
* * *
Чу'дная мысль Ибрагимова правнука сделать черным. Отлить его в чугуне, как природа прадеда отлила в черной плоти. Черный Пушкин — символ. Чу'дная мысль — чернотой изваяния дать Москве лоскут абиссинского неба. Ибо памятник Пушкина явно стоит «под небом Африки моей». Чу'дная мысль — наклоном головы, выступом ноги, снятой с головы и заведенной за спину шляпой поклона — дать Москве, под ногами поэта, море. Ибо Пушкин не над песчаным бульваром стоит, а над Черным морем. Над морем свободной стихии — Пушкин свободной стихии.
Мрачная мысль — гиганта поставить среди цепей. Ибо стоит Пушкин среди цепей, окружен («огражден») его пьедестал камнями и цепями: камень — цепь, камень — цепь, камень — цепь, всё вместе — круг. Круг николаевских рук, никогда не обнявших поэта, никогда и не выпустивших. Круг, начавшийся словом: «Ты теперь не прежний Пушкин, ты — мой Пушкин» и разомкнувшийся только Дантесовым выстрелом.
На этих цепях я, со всей детской Москвой прошлой, сущей, будущей, качалась — не подозревая, на чем. Это были очень низкие качели, очень твердые, очень железные. — «Ампир»? — Ампир. — Empire — Николая I Империя.
Но с цепями и с камнями — чудный памятник. Памятник свободе — неволе — стихии — судьбе — и конечной победе гения: Пушкину, восставшему из цепей. Мы это можем сказать теперь, когда человечески- постыдная и поэтически-бездарная подмена Жуковского:
И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что прелестью живой стихов я был полезен...—
с таким не-пушкинским, антипушкинским введением пользы в поэзию — подмена, позорившая Жуковского и Николая I без малого век и имеющая их позорить во веки веков, пушкинское же подножье пятнавшая с 1884 года — установки памятника, — наконец заменена словами пушкинского «Памятника»:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
И если я до сих пор не назвала скульптора Опекушина, то только потому, что есть слава бо'льшая — безымянная. Кто в Москве знал, что Пушкин — Опекушина? Но опеку-шинского Пушкина никто не забыл никогда. Мнимая неблагодарность наша — ваятелю лучшая благодарность.
И я счастлива, что мне, в одних моих юношеских стихах, удалось еще раз дать его черное детище — в слове:
А там, в полях необозримых
Служа небесному царю —
Чугунный правнук Ибрагимов
Зажег зарю.
Сан-Торас 03.01.2017 20:44 Заявить о нарушении
С каким же удовольствием прочла и уже наметила прочесть внукам, а потом съездить проведать Пушкина.
Спасибо.
Светлана Кременецкая 04.01.2017 01:30 Заявить о нарушении
Спасибо.
Светлана Кременецкая 04.01.2017 01:30 Заявить о нарушении
НЕ сомневался, что Вам это знакомо, но поставил, поскольку люди читают.
У каждого свой Пушкин, просто не каждый это осознает.
Сан-Торас 04.01.2017 02:17 Заявить о нарушении
У каждого свой Пушкин, просто не каждый это осознает.
Сан-Торас 04.01.2017 02:17 Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.