Проклятому поэту

За горные реки! В них – гордые горные рыбы.
Все мысли в таких гордецах налетают на глыбы
среды их конкретной, мол, дальше, не надо, не лезьте.
Все рыбы стремятся вперёд, оставаясь на месте.
Там острые камни. В них – древние остовы чудищ.
Когда-нибудь с ними ты рядом соседствовать будешь.

Мы здесь в эпицентре пивной, деградируя резко,
покуда на пойло глядим и мясная нарезка
имеет значенье, давай мелочиться, смакуя
мгновенье, которое даже замедлить смогу я;
вворачивать слово в ответ на такое же слово,
попробуй-ка так, чтоб звучало изящно и ново.

Проблема не в том, что поблекнет под кольцами дыма,
как всякая вещь, о, не думай, что столь невредима,
душа… да и ладно бы только напрасно болела,
но каждой субстанции должно сопутствовать тело,
а тут, понимаешь, тебе не какие-то шашки,
когда наливается глаз пустотою стекляшки.

Играешь со смертью, любитель игры в кошки-мышки,
страдая от кашля, тяжелого шага, одышки,
и спьяну бросаешься в драку, краснея закатом,
и голос твой льется по мрачной округе набатом.
И снова ладони кладутся на круп незнакомки.
Куда подевался фрегат? Повсплывали обломки.

Певец красногубый, пера возлелеятель грубый,
придавленный сердцем к земле, словно мраморной купой,
чесатель затылка, зоил, громовержец, задира,
зачем же так погнута, выгнута, согнута лира?
Ты выбрал судьбину, вернее седалищу – место.
Нет, это не вызов эпохе, – трусливое бегство.