В Непале на вечере вопросов и ответов

       В Непале на вечере вопросов и ответов

     Дождь душится, слезится, ходит тенью.
     Собаки лижут каменных богов.
     Я на колено опустился с ленью,
     шнурок ботинка завязать готов…

     Корова трется у большой телеги.
     С коровьими глазами человека паиньки.
     Какие в королевстве ходят деньги?
     Готовится стянуть плоды папайи.

     Педали давит велорикша,
     восьмерки пишет впереди туристов.
     Сейчас, сейчас…поколесят к Тамелу быстро.
     Речь о десятке рупий лишних.

     На перекрестке темпл крысы.
     БабА стучит в свое ведерко.
     Сейчас за двери ресторана дернет.
     Уйдет, наверно, с горкой риса.

     Дождь в Катманду как грохнул!
     На полуслове оборвал, всех разогнал, нарушил.
     Я бросился, перевернул с порога стул.
     « Не слышу ничего, – кричи на уши!»

    Я под бамбуковый навес –
   в кофейню. Была бы крыша путной!
   Летит в прорехи  пыль небес,
   и кофе мой, как тигли с ртутью.

   Друзья мои, мне кажется, поймут, –
   всему что должно – черед наступит.
   Я горьковатую из чашки выпил муть.
   В бамбучину дождь лупит.

   Не пропадает ощущенье дежа-вю,
   как в остановленном моменте,
   шнурки, как черви дождевые,
   ползут на пол цементный…

   Но как бы ни было, в гонпа
   на встречу к ламе прибыл точно.
   На лестнице мне улыбается монах:
   « One minute»… В дУше моется Ринпоче.

            
   « Таши делек». –  « Таши делек».
   Улыбка ламы.
                Сел я низко.
   Так бесконечно от меня далек,
   и так же невозможно близкий.

   Должно ж такое показаться! –
   хотя сравнение мое неловко,
   похож на доброго казаха,
   подстриженного под нулёвку.

   В высоких лакированных шкафах,
   в цветных мешочках – снадобья Тибета.
   Заполнится моей рукой еще одна графа
   на вечере вопросов и ответов.

   Расписаны по шелку стены, потолок, –
   Четьи-Минеи Будд, как видишь.               
   Мешки вопросов под завязку приволок,
   с трудом вчера переведя на инглиш.
   
     Он был убит в тюрьме
     каким-то темным маоистом,
     теперь рассказывает мне,
     что ум  наш изначально чистый.

     И тут я понял: он – не тот,
     вернее, все мы – совсем не те,
     как кажется нам каждодневно,
     мы просто часть тех линий света на стене,
     но в силу разных там причин
     не отдаем отчет себе,
     в каком увеличении
     сильном находимся
     по отношению к себе.

     В тюрьме китайской убиен, –
     не он, – но драгоценная та часть
     всех прежде «убиенных» Будд,
     найти которую нам трудно очень,
     которую нельзя убить, украсть, –
     он ведь всегда – Ринпоче.

     Да, я один вопрос забыл –
     о нас, о карме нации.
     Он как-то сам, вдруг, всплыл
     на многолюдной автостанции.

                ----------