1062

         10.04.1997 г.

Чёрной судорогой – дыхания мрак –
Ночное стекло
Поезда
                на восток.
Шесть утра степное
Колёсами кличет
Подъём.
за окном – жизнь.
Сердце останавливается
Неподъёмом дверей.
По болотам – соль, сахар жизни…
Закрыты двери.
Молча расслушивать стук колёс
И скрип соседних дверей.
В степи за окном порыжевшей травы
Память
мечется в глазах восходом.
Ведром нА уши – колокольный перезвон.
Замереть в пустынной исповеди
Заоконного пейзажа,
Стрелки дёрнулись –
Назад. Через города и знаки,
Через памяти и молитвы, через
выходы и восходы, уходы, Через слова,
обрывки, обломки, чужие и свои, через
края и папиросы, звоны, круги, реки,
мосты и камни – РЕЛЬСЫ
ВЫВОДЯТ СТУК…
Память замком сомкнулась
Живая, трепещет травой
Сибирскою утренней – вдоль болот…
Окно дрожит под рукой застывшей.
Окаменевшим голосом – да навстречу
Солнцу полуживому
Выбрасываться.

            Чеканят колёса чей-то чужой восход.
            Озябшей песенкой – выше крыши, глаза –
            болью наполнять,
            травой распластаться – по камням
            и болотам шаги растравить,
            Болью ссадины цветом в солнце выйти,
            Закричать за дверью
                степною травою запертою.
            Рассыпаться стуком по окнам прошлым,
            вдребезги разбить стекло главное –
            уплывающее. Месяц – по небу –
            разгадкой обвенчанной. Криком крикнуть –
            эхом ворон откликнется.

Стучит поезд – дотягивает километры.
            Болью рассыпаться по рассветам,
            да где они? – в окошки попрятались,
            солнышком зазеркальным улыбаются,
            голосят – в смех – навзрыд…
            Верёвки кончаются – нечем
                товар набранный связывать.
            Дождик погрустит – промочит степные травы,
            да в конуру упрячется.
Весело сегодня в городах. Пустоты
коробка железобетонная оскалила зубы.
Ветер завывает – дрожит степь за окном
беспрерывная, рыжей травой выматывается,
Километры скачут по очертаниям
признаков живого. Окно беспамятностью висит,
по застывшим глазам – восход –
подкрадывается, выливается – искоса, потом –
напрямую, потом к зениту устремляется
солнце. Смех дверей открываю-
щихся метит по сердцу. Начинается день.
Шаги выходят, обрамляют достиже-
ния вечности. Замиранием – надрыв гула
самолётного воспринимать,
          И опять – бой – колёсами – стук.
          Окно степи высохшей
                вслед мелькает,
          Дверь зловеще озирается, подыскивает
          подходящей минуты. Скамейка
          напротив держится, ну и пусть.
          На пол кинуться – и навзрыд
                о прошедших горестях…
          Попросить прощения – милости у дверей
          взбесившихся, прошлое вспомнить мимолётно,
          и опять застыть.

Вслух – стук, в глаза – окно.
Расплывается медленно занавес
остановленный, растекается, под забытые
полочки укладывается. Огни
погасли в чёрных коридорах сна
                земного,
Вспыхнула надежда огоньком
зелёным удручающим – и расплавилась
в беге солнца – восхода этого,
нового совсем, неживого.
Перебросилась через годы заброшенная привязка,
о стены – потолки ударилась – поплыла дальше,
со стуком смешиваясь. Каково ей?
            Пальцы онемевшие по дрожащим стёклам
            Лунную музыку выводят – знаки,
            значки  – судьбу вырисовывают,
            Сигаретный дым  – глаза застилает –
            из соседних палат онемевшего счастья,
            глубоко отрезвляющегося чрезмерным
            восприятием неподъёмного горя,
            вагоном оцепленного в тяжкий миг
            изумления очередного, грудью наваливаю-
            щегося, сдавливающего дыхание полуживое,
            закрепощённое в знание того,
            чего НЕТ БОЛЬШЕ. Скользит поток
            заоконного увядшего ветра с чуть живой
            искоркой в глазах. Расходятся встречи
            подзакатные, неизвестные – здесь, проя-
            вятся завтра – в чужих нелепых восходах.
            Удивлённая цепочка краем избранным ложится
            по ошибке в мусорный бак – уснуть – не просы-
            паться.
А за окнами – ветер.
              Стук. Руки обездвиженные – накрест –
              на сиденья. На полу лечь, располо-
              житься, не засыпая, всё в потолок
              покачивающийся глядя – бесконечно – до
              бесконечности, до безысходности, до
              безграничности. Остановкой выкатившейся
              из онемелой пустоты вытряхнуть пределы
              сознания, заскользить шагами обез-
              движенными, в глаза переведёнными,
              по просторам. Раскрыть глаза в изумле-
              нии, всё прошлое увидев в отражениях
              болот. Качается, качается внутри лестница…
              Стук… Колёсный стук. Выплетается.
              Заплетается. Расплетается. Спичкой –
              восходы рушить. Трава сибирская заброшенная
              в безысходную даль – смотрит – не смотрит.
              Повернуться, лечь лицом к полу, не видеть
              окна, не видеть. Успокоиться, обезумев
              окончательно в колёсном перестуке
              и вое, обозначающем прошлого долгопамятные
              истерики, ветром вдаль переносимые.
              Тропы расплетается край, там наверное
              проложенный, протоптанный – в небе. Сколько
              ещё минут полёта туда – часов дней ночей.
              Остывающий восход обезличенно – вверх –
              гнёт свою палку, перегибает,
              Нить вослед поезду тянется, уснуть не
              даёт ни часом, ни минутой, ни
              днём, ни ночью. Выбрасывается мотив на
              каждый метр – стучит. Выпрямляется
              лестница, горкой – вниз. Повернуться
              к окну снова, пошатнуться – да плюхнуть-
              ся во все дни прошлого, переве-
              дённые в один единственный, в ожидании
              коченеющий заход. Стуком – стук, стук, стук.
              Стуком… Выбивает следы
              вышедшие синева – оправданным пряником.
Глаза зажмурить – и нет ничего больше.
Снова память осколком муторным, нарастающим
неуклонно, впивающимся величиной расстояний,
бредит, бродит по каждому шагу, вагон
несущему – вдоль – поперёк закатов,
часов и дней, поперёк рыданий, заклина-
ний и вечности. Поперёк…
Колёса – стук. Стук. Стук. Стук. Наваливаю-
щийся перрон очередного вокзала
изматывает перевёрнутые вспышки
отчаянья.
             На пол… Руки – к стёклам тянутся,
             слёзы – в кровь – запястьем
             нерассчитанным, под удар попавшим
             лезвия недышащего, оживающего вне-
             запно. Дым трубой валит
             из соседних окон, дверей, из пола,
             потолка и щелей. Бродячие
             усталости разыгрались, кинулись
             вдоль–поперёк замкнутого пространст-
             ва, туда-сюда, вовнутрь, навстречу –
             неосознанно. Замирающий крик
             Кромкой льда лечится, на крышу
             выбрасывается, умерщвлёнными обезумевши-
             ми глазами в небо смотрит,
             Раздваивается, слоится небо: солнце,
             закаты, восходы, солнце, забор чужой
             изгороди. Время – шаг: Вышагивает, Высту-
             кивает. Горизонты направо, налево –
             посыпались, заискрились, рассыпались,
             в стук вывернулись, выбились.   
Вагона крыша, лицо обездвиженное
яркой точкой пульсирует на склоне
надвигающегося мрака. Чертополошные призраки
по солнцу – кусками обездвиженных клочков
памяти бьются, впиваются в нарядный ряд –
праздник чей-то справляют, затягиваются в
трубочки, просачиваются, и – в потолок,
по стенам, из стен, из застенков – дым.
Дым утраты тяжёлой непонятного
никому. Вдоль линий простираться болью
с чужих её пьедесталов. Корки
льда сыплются, притрагиваются звеня-
щими в воздухе осколками. Переговаривают-
ся. Оценивают. Вопросы, вопросы. Головами
качают, машут проходящие мимо жертвы
расставшихся подзакатных встреч. О, Небо,
вылечи, спаси, сохрани. Выдерни,
выбери, засвети, переиначь, убери, переставь.
Небо…
            Пол перед глазами руками смею-
            щимися горько грести – сквозь
            чащи репейные пробираться.
            Вспомнить, как вчера, в одном из дней…
            …и заблудиться воспоминаниями
            в стуке поезда, отягчённом
            ноющей болью пространства, перечерк-
            нутом секундными красками кровя-
            ных рук. Время – на обрез
            по отрезкам. Завтра когда-нибудь
            спать… Упасть. Разбиться – и спать.
            Колкая живопись послужит ещё, перенесёт
            кучу колёсных затяжек – вот так,
            как сейчас. Сыплющийся полусвет огненных
            сияний конечной станции всё наружу
            вытаскивает. Собраться. Вспомнить.
            Раскрошить память. – на пол – вагонным
            мётлам навсегда оставить. Дубликаты следом –
            потащатся. Вот так: время лечит.
            А колёса замирают в перечёркнутом
            на карте чертою городе. Замедленный
            ход последние силы механизма
            выкручивает, по улицам забрасывает, разбра-
            сывает, словно мяч.
Безлесая полоса позади воспоминаний
в жилище временном накатывается
последней волной догоняющей, шепчущей
вслед мотивы небесных разговоров. Земля,
Замерли колёса, окунулись в пустующие
временно бездны чёрных мыслей.
Калитки захлопнулись – ворота открылись.
Встречайте утро сосновое, берега
рассыпанные, звоны разбитые, осколки рваные,
листья выпавшие, Холодным сумраком
час ночной в память выльется через
шаг. Двери позади навеки захлопнувшиеся,
ключом прикрыли.
              Остановилось всё. Погасло. Захлебну-
              лось где-то там – в пустоте вагонной,
              зацепилось за ветки здесь – вышло.
              В перестуке крик птицы полноч-
              ной угас, переиначился, захлебнулся.
              Завтра кому-то встречать там полночи,
              утро и солнце, мои ключи –
              позади. Остановили время. Не
              вернулись, окрик птицы – месяц
              полночный выходит, и так до…
              Верная радость растрав – по
              километрам, по бездорожьям – безутешной
              чьей-то радостью минутной – с
              минуты на минуту выдвигающейся,
              Бродит извечная изморось, следы
              засыпает. Камни – в траве найдутся,
              к озёрам дороги – тропами давно стали
              – выбрались, вырвались. Где оно,
              солнце? Где земля под ногами?
              Безутешная мудрость лечит
              в ТАКОЕ влюблённых, называющих
              словом жизнь мелькающие остатки.
              Колёсным рядом ряд к ряду
              пройдутся километры путей
              сухопутных, Черное дыхание выйдет,
              вылетит к ресницам неузнающим,
              незнающим, они прилягут, расспросят,
              остановят, остановятся, нагнутся.
              Бездна – далеко, высоко лететь.
              Ночное стекло. Сутками – стук,
              дребезжание. Руки – бездейственно
              – по мокрой траве, –
              через пальцы воспринимают остатки
              ЖИВОГО, настоящего, памятного.
              Криком – в крик птицы выходить, рыда-
              нием – в ЭХО. Ворон чёрный…
              Боль безрассветно–безостановочная –
              по голове молотком бьётся. Это трава
              последняя в наследство играет, ласково
              шепчет, Выйдет завтра июльское
              солнышко, обогреет её. Завтраш-
              ний закат обернётся в последний раз,
              расспросит, выспросит о жизни
              мнение.
                Да какое там мнение?...
Ночное стекло поезда на восток
удаляется. Чёрный закат накрывает
степь колпаком ночи бесконечной.
Стук колёс замолк, вдали оставил…
Рассыпался в чужие подъёмы утренние.