Чёрно-серая зебра войны

      Шестой  месяц войны, а кажется, что уже лет 5.
      Прежняя жизнь осталась там, в прошлом. Нынешняя же как наваждение, фантом, ирреальность. Всё, что было обыденностью, привычкой, стало воспоминанием.
      Я забыла, что такое горячий завтрак, полная воды ванна, маникюр, рейсовый автобус, обновка, долгожданный конец рабочего дня, получка, звонок любимого человека... А комфорт? Что такое сегодня комфорт? Кто бы поверил лет так пять назад, что комфортом для современной городской женщины станут тёплые носки в сапогах, большая восковая свеча с коробком спичек, град, бьющий по родной улице не в 3 ночи, а в 9 утра,мороз, который вдруг сжалился и сдулся, как надутый вчера ещё шарик? Но сегодня именно это мой комфорт, о котором я только мечтаю...
      Я живу в селе. Пришлось бросить городскую квартиру и переселиться вместе с собакой к маме. Маме 80. Она плохо видит, давление скачет, как мой любимый фокстерьер Шериф , не спит ночами, лежит на диване в прихожей (единственная жилая комната без окон), лежит всю ночь в тёплой куртке, шапке с ушами и ботинках, прислушиваясь к каждому звуку и спрашивая:
   - Стреляют?
      Раньше через село ходили три автобусных маршрута,в  любое время можно было добраться в Донецк, Мариуполь, куда-угодно, тем более что железная дорога от нас недалеко. Сейчас же по области движения поездов нет, а из автобусов остался один рейс в 7 утра в райцентр, да и то не каждый день. Скорая помощь вообще отказывается к нам выезжать, через блокпосты прорываться трудно, ещё и нужен пропуск, который не известно, как и где брать. Врач амбулатории ушёл на пенсию, медсёстры тоже с семьями разъехались. И машину амбулаторную отобрала районная администрация, посчитав, что нам уже ничего не нужно.Если кто серьёзно заболеет - скорее всего умрёт. Болеть сейчас нельзя.  Как и умирать. Очень дорого это и хлопотно. Хотя бы потому, что хоронить негде. Вокруг кладбища армейцы устроили свой укрепрайон, или военный городок: нарыли окопов, блиндажей, укрепили всё бетонными плитами, блокпост поставили как раз на дороге у кладбища, а поля вокруг заминировали. И на кладбище теперь никого не пускают, там кругом растяжки. Раз попробовала я к могилке бабушки подобраться, хоть траву прорвать, но стали стрелять поверх головы из автомата. Я и вернулась.
     Из нескольких сельских магазинов остался один. Остальные распродали последнее и уехали за границу. Хлеб привозят не каждый день, крупу, муку давно разобрали по домам. Все понимают, что грядущий год будет голодным.
     Село наше обычно очень красивое, зелёное, с широкими улицами, опоясанными высокими тополями и акациями, с огромной плотиной в два рукава (озером, раскинувшимся между тремя сёлами), с неторопливой рекой и огромной каменистой кручей, где в давние времена жили скифы. Взберёшься на эту скалу - и видно окрест всю панораму на десятки километров. Обычно там ветер гуляет, шумят ковыль и чабрец, синеют полянки цветущего шалфея да взлетают в небо хищные птицы, вспугнутые редкими прохожими.
     Сейчас же село совсем иное: мрачное, серое, неприветливо-враждебное. Улицы, как только солнышко проглянет из-за скалы, потекут грязевыми потоками. Грязь, натянутая на асфальт гусеницами,становится серо-чёрной, маслянистой, вызывающей... Магазин кто-то ночью ограбил, выбив стекло, вынесли всю водку и коньяк, что ещё оставались. Перед этим сшибли скорее всего бронёй железобетонный столб напротив магазина, чтобы не светил и не мешал воровать,а столб скукожился, переломился, оскалившись металлическими прутьями, но не упал, а завалился на дерево, не желая гаснуть. Так и горит стойкий столб, развалившись на подставившем  свои плечи дереве.
     Школа пустует. Не слышно задорных детских голосов, не мелькают в    липовой аллее пёстрые детские рюкзаки, не бегают раздетые ребята в соседний ларёк за свежими булочками. Нет ни ребят сейчас, ни булочек. Из полторы сотни учеников в селе осталось человек двадцать, в основном это те, кому некуда, не к кому и не за что ехать. Остальные же разлетелись по городам и странам. И соберутся ли опять - никто не знает.
     Опустело село. Опустилось куда-то в серый, беспросветный мрак. Опостылело.
     Утром с восходом солнца открываются дали, но всё вокруг как в дымке, нет ясных очертаний. Днём солнце взойдёт повыше, приветливо всё подбодрит, но всё равно не схлынут эти размытость, неопределённость, щадящая дымка времени. Но вот и вечер тут как тут. Солнце скатывается туда, где как раз стоят артиллерийские орудия. И заревом полыхают холмы на западе, с которых ежедневно стреляют по соседнему городку.
     Городок этот - в ДНР, а мы - в Украине. И между нами всего 7 километров. Раньше мы ездили туда и ходили пешком, там живут дети, родители, друзья каждого из нас. Сегодня для нас туда дороги нет. Вся дорога заминирована. И поля вокруг неё тоже. Разве что только птица пролетит вдоль этой серой асфальтированной дороги или проскочит дикий зверь. На растяжках гранат часто подрываются в полях зайцы, лисы - одинокие взрывы то и дело слышны каждую ночь. Но мы... Уже третий месяц не видела дорога ни людей, ни транспорта. Мёртвая серая зона...
     Живём мы на линии огня. Через наше село обычно летят все снаряды в Донецк, Докучаевск и другие пункты ДНР. Нас называют прифронтовой полосой, буферной или серой зоной. Мы словно ничьи - ни наши, ни ихние. Мы между жизнью и смертью. За нашу жизнь никто уже не поручится и копейки не даст.
     Но вот солнце село, упокоилось, как безымянный украинский солдат, и жизнь в селе остановилась. Остановилась, потому что с заходом солнца на улицу уже не выйдешь. Комендантского часа вроде бы нет, но по улицам ползают броневики, из макушки которых целятся в тебя пулемёты да блестят глаза в прорезях балаклавы. Попадётся тебе такой броневик- и не знаешь, куда прятаться. Мурашки по коже от равнодушно-пристального взора глаз и ствола.Так и ждёшь, что выстрелит сейчас - и нет тебя! Кому твоя жизнь ценна? Разве что только тебе самому.
     Обстрелы со стороны нашего села начинаются в любое время. Танков, гаубиц, градов у солдат в избытке. Даже точку У видала, как тащилась по главной улице. Стреляй - не хочу! Если поначалу грохало днём, в определённое время, и мы уже знали, когда к этому готовиться, то сейчас стреляют сутки напролёт. Особое удовольствие доставляют воякам их артиллерийские упражнения в 2-3 часа ночи, когда уставшие от обстрелов люди наконец засыпают. С первыми залпами града люди подхватываются и лихорадочно мечутся по дому, одеваясь и собирая ценные для себя вещи. Кто-то спешит в подвал, кто-то забивается в глухие комнаты, прячется в туалет, ванную комнату. Есть и такие, кто остаётся лежать в кровати, натягивая на самую макушку одеяло и обречённо прислушиваясь к неритмичному буханью сердца. К этим махнувшим на свою жизнь людям отношусь и я. Будь что будет! - думаю с горечью и надеждой. Но остаться в кровати удаётся всё же редко, потому что мама, собравшаяся в 45 армейских секунд, уже на пороге моей спальни с фонариком, сумкой и подъёмным сигналом:
   - Вставай! Пойдём в подвал!
    Если я не вскакиваю тут же и не выполняю её приказание, она в истерике начинает кричать и плакать, обвиняя меня в черствости и бездушии. Я сдаюсь и тоже начинаю собираться.
    Спускаемся в подвал. Там уже соседи. Кто-то со страхом прислушивается к урчанию работающей установки "Град", кто-то пытается шутить и даже пить чай с печеньем. Об мои ноги трётся кот Фунтик, тоже поднятый хозяйкой по тревоге     и прибежавший в подвал вслед за своими. На столе горит свеча, вытягивая из мрака лик Спасителя маминой иконы. Без веры и Бога - это и не подвал вовсе!
    И так каждый день уже шестой месяц.
    Дважды я попадала под мины. Звук летящей мины я теперь не спутаю ни с каким иным. Я как раз стояла во дворе, когда раздался невдалеке за моей спиной хлопок, потом протяжный свист, что-то зловеще нависло надо мною. Мне показалось, что это летит птица - огромная, тяжёлая, с трудом махающая крыльями. Я подняла голову и увидела, как высокий старый клён справа от меня задрожал, встрепенувшись сучковатыми ветвями. Секунду спустя впереди меня вырос огненный столб в парке, огненное зарево тут же сменилось столбом чёрного дыма. Что-то пронзительно завизжало в воздухе. Это ожили осколки, рванувшиеся на поиски своих жертв. Мне повезло, что мина приземлилась в парке, а не на открытой спортивной площадке передо мной. Тогда бы я непременно получила свою порцию смертоносного металла. А так осколки достались забору директора школы, окнам врача и его машине, стоящей у открытого гаража. Пострадали и деревья.
    Смерть пролетела мимо меня, напомнив о бренности жизни. Я не суеверна, но машинально перекрестилась.
    Вторая посягнувшая на мою жизнь мина поймала меня в саду, когда я кормила маминого  пса. На этот раз она подобралась ко мне ещё ближе, её звук я узнала сразу и, бросив миску с собачьей едой, упала на снег. Пёс опешил. Он, наверное. подумал, что я умерла, потому что подскочил и хотел меня облизать, но тут раздался взрыв - и Чарлик сам оказался на снегу рядом со мною.
   И первая, и вторая мина, испытавшие меня на прочность нервов, прилетели не со стороны противников, от ополчения, а ударили от кладбища, где стоят ВСУ. Но говорить об этом и даже намекать вслух - табу! Упаси бог раскрыть свой рот! Украинская армия - это наши "защитники", другого мнения быть не может. Иначе ты сразу попадаешь в списки сепаратистов, изменников родины и преследуемых по закону. Многие люди слышали, видели, догадывались, кто стрелял, но молчали.
    Проходя мимо магазина, за углом которого на бетонном бортике примостились нацгвардейцы, пившие пиво и закусывавшие батоном с колбасой, я не выдержала и, даже неожиданно для себя, остановилась, обратившись к ним:
   - А ну-ка, мальчики, признавайтесь, кто тут из вас вчера стрелял из миномёта по селу?
    Мой вопрос был настолько в лоб, да ещё и произнесённый командирским безапеляционным тоном,что четверо солдат с автоматами окаменели, уставившись на меня и в прямом смысле раскрыв рты. Один из них, рыженький, постарше, опомнился первым и что-то неразборчиво начал бормотать:
   - Шо? Коли? Та нє...Шо ви говорите? Какой миномёт?
    Русские слова и фразы он перемешивал с украинскими, переходя то на язык, то на привычную ему мову. Его попытки отмазаться были настолько наивными и комичными, что я чуть не рассмеялась, но продолжала наступать:
   - Когда? Да вот тут вчера, у дома, я стояла, когда от вас с кладбища прилетела мина, просвистела прямо над моей головой. Вот я и интересуюсь, кто хотел меня убить.
    Я говорила это, естественно, с иронией, испытывая даже какое-то удовлетворение от ихней растерянности, но моей иронии они так и не ощутили.Говорю я и так довольно громко, а после двойного минного дождя слух мой ещё и подупал, поэтому я стала говорить ещё звонче.
    - Чого ви так кричите? - забеспокоился старший, оглядываясь, не слышат ли нас подходившие к магазину люди. - Подойдить ближче.
    Своим вопросом я разбивала их фейк о том, что украинская армия по мирным жителям Донбасса не стреляет, это делают "исключительно  боевики ДНР".
    Я подошла, но иронично-наступательный тон свой не оставила, наоборот, ещё и пригрозила:
   - Передайте этому вашему стреляльщику, что до утра он не доживёт!
    - Чого це? - вступил в разговор самый молодой солдат, высокий худощавый парень с горбатым носом и чёрными глазами. Было в нём что-то гуцульское, мадьярское...
    - А того, что я ведьма!
    Не знаю, почему мне стукнуло в голову возвести на себя такую напраслину, возможно, мне, беззащитной женщине, от своего бессилия захотелось как-то их припугнуть.И это мне удалось. Все четверо заметно побледнели, переглянулись, а самый молодой ещё и перекрестился широко,  даже пальцы его руки задрожали, и пробормотал:
   - Та вин не хотив...
    Я услышала от него то, что и хотела.
    Завернув в свой двор, я неспеша пошла вдоль дома, скосив глаза, увидела, как вся четвёрка провожает меня взглядом.
    - Бойтесь, бойтесь! - мстительно подумала я. - Не только же нам одним вас бояться!
    Вскоре, находясь уже дома, я из окна кухни увидела восемь пар ног в солдатских берцах (верхнюю часть идущих прикрывали ветви нависшего над окном дерева), потом показались и автоматы на плечах... Уже знакомые мне солдаты медленно двигались вдоль нашего дома.
    "Меня ищут!" - мелькнуло в голове. Мама, с которой я успела поделиться своим разговором, была как раз на улице. Увидев солдат, очень испугалась. Но они прошли мимо,пристально разглядывая окна квартир.
    Вот когда я пожалела о своём длинном языке и своей несдержанности.
    А потом была страшная ночь. Ночь ужасов. Благодаря моей глупости. Нагнетала этот ужас мама. Она стала ругать меня, сказала, что я опрометчиво вызвала огонь на себя, что я - единственный свидетель их преступления, что им непременно прикажут заставить меня замолчать. Они могут разбить нам окна, выбить двери, искалечить нас, убить - и им ничего за это не будет. Дело в том, что с месяц назад четверо в военной форме пришли ночью к отцу председателя сельского совета, сбежавшего в Россию. Чего именно хотели - денег или ещё чего - не известно, но мужчину сильно избили, ударили несколько раз ножом, вынесли из дома ценные вещи и ушли, оставив на полу истекающего кровью. Выжил он чудом, как-то сумел подняться и доползти до соседей, а те уже вызвали врача и наняли машину, чтобы отвезти мужика в больницу, где он и лежит до сих пор. Так что, мамины прогнозы были не такими уж и нереальными.
    А мама всё продолжала ахать, что если что-то с нами случится - никто и не подумает вступиться за нас. С этими мамиными словами мне пришлось согласиться. Потом ещё позвонил друг, служащий в беркуте, и, выслушав меня, представил ещё один вариант моего ближайшего будущего:
   - Представь, что будет, - с казал он, - если с парнем, стрелявшим из миномёта, что-то случится: например, его ранят во время обстрела или, не дай бог, убьют. Эти солдаты из западной Украины, а там очень даже верят во всякую чертовщину. Так что, милая, они придут тогда с тобой рассчитаться.
    "Рассчитаться" со мной? - это меня уже серьёзно озадачило. Ситуация приобретала неожиданный поворот.
    Второй вариант понравился мне ещё меньше. И я вечером решила сходить к подруге. Чем она меня ещё испугает? Подруга жила в другом конце села. Мы с нею выпили по бокалу вина, наелись горячей жареной картошки, поболтали. Ирина меня немного успокоила, вино тоже. Шла обратно домой я уже уверенно шагая. До тех пор, пока от нас не громыхнуло так, что сразу же по всему селу выбило свет. В ночь погрузились и без того пустынные и мрачные улицы. Не видно было ни огоньков фонарей, ни света из окошек, обычно прикрытых наглухо, потому что все люди старались закупорить окна. А тут ещё и электричества не стало. Пробиралась почти на ощупь, осторожно ступая по разбитой танками дороге.
   Дойдя до дома, я услышала чьи-то голоса: резкие мужские и молодые женские, мне показалось, что кто-то упомянул моё имя. Группа стояла с торца дома, недалеко от входа в первый подъезд. Мужчины говорили по-украински, что-то стукнуло, похоже, кто-то из говоривших задел автомат. Ясно было, что это солдаты.  А беседуют, видимо, с местными вертихвостками, таких и у нас хватает.
     На цыпочках, боясь выдать себя шумом, я прокралась в темноте напрямик, через кусты, к своему подъезду, неслышно открыла входные двери, на ощупь поднялась  и остановилась у двери квартиры. Постучала, так как электрозвонок молчал. На пороге появилась мама со свечкой в дрожащей руке и тут же сообщила, что кто-то приходил, спрашивал меня, но она ответила, что меня нет дома. Голос был мужской.
   Ещё через какое-то время раздался телефонный звонок, номер высветился мне незнакомый. Звонивший разговаривал со мной, явно прислушиваясь к моему голосу. Назвал меня по имени, но голос его мне был незнаком. Я постаралась изменить свой голос и ответила:
     - Вы, наверное, ошиблись номером.
    В ответ мужчина произнёс с сомнением:
   - Мабудь, ошибся. Голос не той…
     И отключился.
      В подъезде, где живём мы с мамой, кроме нас, никого как раз не было. Все соседи либо уехали далеко, либо жили в селе, но только у родственников, в собственных домах. На подъезд из шести квартир мы – единственные! Ночь, темень, зарядка телефонов садится, скоро пропадёт связь, кто-то караулит под домом, подозрительные звонки… Ещё и мой пёс Шериф тревожно прислушивался к шумам в коридоре и за окном, изредка лаял, а потом снова прислушивался, словно чуял опасность. Мама то охала, то плакала, наконец заявила, что на ночь дома не останется.
     - Нам надо куда-то сбежать! – сказала она и начала одеваться. Найти в темноте одежду, обувь было трудно, тем более ей, плохо видящему человеку, но зажигать свечу или фонарик мы не стали, боясь обнаружить себя. Мама то и дело поглядывала на окна. Дело в том, что в селе нашем есть снайперы. Иногда они развлекаются и пристреливаются, выбирая мишени рядом с людьми. Сейчас мы тоже опасались выстрелов по окнам.
     В маминой квартире, расположенной на первом этаже, с тыльной стороны дома был второй выход на улицу, с лоджии вниз вели ступеньки. Под окнами и лоджией она посадила деревья, кусты, поставила кресло, стол и огородила всё сеткой. В углу сетки находилась калитка. Выйти через центральный выход мы боялись, потому и стали спускаться на улицу по ступеням с лоджии. Как больно было видеть маму, старую испуганную женщину, едва видящую, ноги её дрожали, и она то и дело останавливалась, чтобы передохнуть и успокоить сердцебиение. Я помогала маме переступать со ступеньки на ступеньку, буквально тащила её на себе. Я смотрела на неё и чуть не плакала, понимая, что это я виновата, из-за меня такое вот происходит.
    Стараясь не шуметь, мы осторожно отворили калитку и проскользнули на улицу, прислушиваясь к голосам, нет ли кого на этой стороне, не услышали ли нас от подъезда. Но было тихо. Не считая разрывающихся где-то за селом снарядов. Прихватив большой пакет с документами, маминым лекарством и её одеждой, тонометром, деньгами, кое-какими ценными вещами (телефоном, фотоаппаратом и пр.), мы побрели по улице, держась  обочины, к моей подруге. Переночевали у неё, а рано утром, пока ещё не рассвело и не начали быть грады, вернулись домой. У дома всё было по-старому: окна и двери целы, квартира наша закрыта, пёс и коты на месте.
     Мне ещё повезло, что солдаты стоявшего у нас батальона спустя пару дней отправились в другое место службы. Ротация войск спасла меня  и оградила маму от кошмаров ожидания беды, от ночной бессонницы и прислушивания к ночным шорохам и стукам. 

  Продолжение следует...