Я щас закатаю такую пощечину! 5

Начало темы здесь http://www.stihi.ru/2015/02/15/12202

...Вот это мне нравится! Должна же быть ребёнку награда за всё! С улыбкой!
Надежда Туманова   16.02.2015 08:09 
*
Очень интересно , когда человек так много и в таких подробностях все помнит , но не уверен , что это - хорошо. Хорошо, когда они в "архиве", а если они постоянно с человеком и не всегда положительные- это ж - каторга!
Ринад Абузаров   16.02.2015 13:30   
*
Санто говорил, что это в его детских дневниках. А это не то же самое, что "праздник, который всегда с тобой". Хочешь - заглядываешь и читаешь. Не хочешь - убираешь с глаз долой.
Лина Чирко   16.02.2015 13:35 
*
Привет всем!
Цитата: "Я не всегда умею входить в состояние детства, оно годами не всплывает, но школьная летопись многое открывает в человеке."
Я помню все как сейчас и вижу детально, даже зашитые черной ниткой чулки
Машки Баевой, обгрызанные ногти Вовки Кикотя, перхоть на плечах Арнольда
Палыча…
Арнольд Павлович Аптекарь, будучи прирожденным словесником, обожал волокиту. Он ежедневно измывался над нами, делая это ненамеренно. Просто он так существовал – такова была его органика, и невыносима была его натура. Арнольд Павлович занимал собой все пространство, его было слишком много, он имел манеру вторгнуться в личную зону, наскочить и брюзгнуть слюной.
Аптекарь состоял из гремучего сплава вздорных эмоций - был порывист, нескладен и суетлив одновременно.
 Он содержал в себе много веса, много бурого жаркого носа и мало губ.
 Плоский, как у образцовской куклы рот, не сдерживал желтых поредевших пеньков.
Мне удавалось вылавливать предметы через толстые стекла его роговых очков. Очки, как кривые зеркала, чудовищно искажали реальность.
Через них Аонольд Палыч буквально вплотную взирал на мир, и все равно ничего в нем не видел.
Вопреки логике, к нему прилипла индейская кличка «Соколиный Глаз».
Когда он улыбался, два дверных глазка под близорукими линзами неожиданно мило съезжались к носу, делая лицо лукавым.
Арнольд Павлыч носил лысину, исправно зачесывая ее одинокой каурой прядью. Прядь укладывалась от мохнатого уха через розовый череп, аккурат на правый бочок.
Весь процесс осуществлялся стихийно.
Спохватившись посреди урока, он выдергивал из нагрудного кармана  синюю расчесочку и, зацепив непокорную прядь, восстанавливал зыбкое сооружение на место.
 Закончив укладку, Арнольд Палыч стремительно подносил расческу к носу и, сдувал мощными ветрами мерзкую перхоть, это на время успокаивало его.
Но строптивый локон снова соскальзывал, и действие повторялось.
В конце дня, забросив  борьбу с прической, Аптекарь бродил растрепанный, как панк, с длинной жиденькой прядкой с одного края и бесстыдной лысиной с другого.
В таком виде он пребывал до тех пор, пока, встрепенувшись, снова не принимался за свой марафет.
Наведенный шик держался недолго. Арнальд Палыч всегда был бесполезно занят своей неблагодарной красотой.
Если б наш словесник жил во вражеской стране Америке - ему бы раз и навсегда прилепили на место эту порочную прядь!
 Ему бы не пришлось конвульсивно манипулировать гнусной расческой посреди великих дел.
Но он был патриотом! Он был непримиримым партийцем с огнем большевистким в груди! - и потому его тыквенная головка терпела хаос изнутри и снаружи.
Суетливо хватая тетради, он обнюхивал их и тут же бросал, утратив всякий интерес. 
Грамматические ошибки разъяряли его, как личное оскорбление, безграмотное письмо будоражило.
А, поскольку никто из нас не отличался правильным писанием, Аптекарь частенько пребывал в дурном духе.
Зажав под мышкой тетради, Арнольд Палыч заваливался спиной в класс, плотно затворяя дверь, разворачивался и, подойдя к столу, швырял на него кипы  наших безграмотных прописных истин.
С отвращением обозрев аудиторию, он нюхал журнал и по слогам произносил фамилию.
 Ученик шел к доске, становясь на лобное место.
Распахнув диктант, Аптекарь сминал страницы, деревянными пальцами точно намереваясь утереться ими и с набухшей злобой, потрясал над нашими головами школярскими опусами:
«Я щас закатаю такую пощечину, и жалуйтесь, кому хотите!».
Класс исподтишка пакостно хихикал. Аптекарь багровел, азартно заворачивал обшлаг рукава, показывая волосатый кулак, и кричал:
«Я щас закатаю такую пощечину, и жалуйтесь!» – кулак имитировал в воздухе не пощечину, а нокаут.
«Я щас закатаю»... Эта фраза была лейтмотивом  всего его учения.
Никому никогда Арнольд Палыч не «закатал» никакой пощечины, но, воодушевляясь, он был не в силах отказаться от этой  мысли.
Ученики втягивали головы, хватали авторучки и строчили:
число, классная работа.
Чуть ли не каждый день он вызывал меня к доске, диктуя одно и то же предложение:
«Из-под куста мне ландыш серебристый приветливо кивает головой».
 Нужно было подчеркнуть подлежащее одной чертой, сказуемое – двумя и сообщить, что предлог «из-под» пишется через черточку. Видимо, это предложение чем-то успокаивало Арнольда Палыча, потому что после него он умиротворялся и входил в колею.
Однажды Аптекарь был стихийно развенчан и навечно неверлирован.
 В тот день у доски, застряв в лабиринте падежей, изнывал злополучный Вовка Кикоть. Арнольд Палыч позабыл о нем.
Потеряв нить задания, Вовка затосковал. Аптекарь носился по классу, клюя носом в тетрадях, и раздавая подзатыльники. Вовка обессмысленно вертел в руках меловую тряпицу, но вдруг изловчился и удачно забросил ее на плечо Аптекаря. Не заметив этого, Аннольд Палыч понесся с тряпкой, угрожая пощечиной гогочущему классу.
Тем временем Кикоть ухитрился пристроить вторую тряпку.
 Аптекарь, не замечая, продолжал метаться между рядами парт, как царский генерал в новых эполетах.
По литературе проходили «Преступление и наказание». Арнольд Палыч явно сочувствовал Раскольникову, хотя вряд ли он стал бы рубить старушек топором, его кредо была пощечина.
Тем не менее, нищий, преследовавший Родиона, чем-то нервировал и его.
«Убивец! Убивец! Убивец!» – надрываясь, цитировал Аптекарь. «Тварь я дрожащая или право имею?» – пытливо вопрошал он, вздымая заляпанный красными чернилами кулак.
Успех Вовкиной проделки вдохновил остальных. Кто-то, свернув трубой толстую тетрадь, раскатисто пробасил в нее: «В чем у вас руки?».
Вынырнув из журнала, Арнольд Палыч неожиданно взвизгнул: «В красных чернилах!».
– В чем у вас руки?
– В красных чернилах!
– В чем у вас руки? –
– В красных чернилах, – рапортовал Аптекарь, - я же сказал, в красных чернилах!
– Убивец! – пробубнил трубный глас.
Аптекарь взвился, схватил журнал, грохнул об пол и театрально растоптал, как ехидну. Цунами хохота накрыло ряды.
– Я щас закатаю такую пощечину, – загремел, оголяясь до локтя, Арнольд Палыч, – и жалуйтесь, кому хотите!
Кто-то, тряхнув авторучкой, выстрелил чернилами, след дорожки на его пиджаке оказался сигнальным. Отовсюду понеслись в сторону бедного словесника пулеметные очереди из чернильных дул. Фефелов скрутил тетрадные листы в длинный хвост и закинул за хлястик аптекарского пиджака.
 Арнольд Палыч с хвостом, в тряпках-эполетах, с развевающейся каурой прядью бесновался, не в силах усмирить фиолетовую истерику класса.
Не выдержав, он с грохотом рванул дверь.
Мне было жаль его: Аптекарь любил балладу о дворняге в моем проникновенном исполнении и видел через нее славное будущее моей артистической карьеры.
Вылетев вон, он унес на плечах тряпки, за что Кикоть расплатился на следующем уроке у однорукого математика...

Сан-Торас   16.02.2015 20:50