из цикла Мои соседи. Наркомовское поколение

Произведение напечатано в сборнике
"Дороги солнечная нить", Майма,
Горно-Алтайская Республика, 2018.

Имя у моего соседа было мудрёное, непривычное, особенно для того времени и тех мест – Варфоломей. Звали его и жена, и соседи для краткости – ФОма, с ударением на первом слоге, а когда был в подпитии – Фомка. Вот так Фомкой он мне и запомнился. Все годы моего знакомства с его семьёй находился в перманентном подпитии.  Сколько жена ни мучилась с ним, дети строжились, когда подросли, а ему всё нипочём. И бит был при задержании органами, и в ЛТП* отбывал…
Вот как-то раз  завела я с ним беседу на извечную тему о вреде спиртного. Разговор состоялся на его (редкое состояние) трезвую голову.
- Варфоломей Ксенофонтович, как же так случилось, что Вы – фронтовик, толковый специалист в автоделе, шофёр-механик, в прошлом – член горкома партии,  мастер на все руки, интересный собеседник по вопросам истории, политики – докатились до такого состояния, что сейчас остались без внимания жены и детей, уважения соседей и знакомых? Что с Вами происходит? Стоит только прикоснуться губами к стопке, теряете над собой контроль? Вижу, что любите жену свою, детей просто обожаете, и  во внуках души не чаете. И к работе интерес у вас не угас. Но стоит только «наркомовских сто грамм»  опрокинуть -  забываете обо всём на свете.  А самое страшное, что остановиться сами уже не в состоянии.
Тогда поведал мне ФОма историю своей жизни, которая мало чем отличалась от таких, как он, бедолаг рождения первой четверти XX века.
- Родился-то я, паря, ещё при Ленинском руководстве страной. Помню, как свалилось это величайшее горе – смерть вождя пролетариата. Ох! как голосило всё бАбье сословие, да и мужики не могли сдержать слёз в том далёком студёном январе в моей деревеньке, что в низовьях протоки Харчевки, далеко-о-о за Байкалом.      
Деревня наша до войны представляла крепкое коллективное хозяйство с многообещающим названием «Авангард». Особым уважением пользовались старики – их слово было решающим в любых делах - колхозных или домашних. Нас, мальцов, держали в строгости: приходили на сборы пионерские, брали с собой на рыбалку, в ночное. Росли мы как в большом детском лагере под присмотром старших, пока родители в поле да на ферме трудились.
- А знаешь, паря, когда в моей деревне появился первый автомобиль, - оживляется мой собеседник, - и кто его привёз из-за моря? (И по сей день морем зовут в тех местах Байкал.) Уже в космос, как на работу, летали наши космонавты, и даже Валентина Терешкова там побывала, а в моей деревне перемещались только на бричках – летом, да в розвальнях – зимой. В 1964 году меня командировали за ГАЗ-51. Я и номер бортовой помню «33-39 БУБ». Ребятишки деревенские тогда решили, что это цена машины указана, только ошибочка вышла: БУБ, а надо было РУБ (рублей) написать. Хорошая была машина, бортовая, с откидными сиденьями, двухосная, по любой распутице летала, не буксовала. И не сдержал я данное председателю колхоза слово о том, чтобы в уборочную «ни грамма», вот он меня и выгнал из колхоза. Машина простояла год без шофёра, а потом сел за её руль вчерашний школьник, мало понимающий в автоделе, но зато не пьющий, как я.
- А что обо мне говорить? -  продолжал ФОма, - до войны жил в родительском доме. Начал ухаживать за своей любимой. Да ты её знаешь – это  жинка моя. В рот – ни-ни. У нашего родителя был строгий наказ: "Чтобы мне за вас, сынки, не краснеть, со стопочкой не якшаться ни под каким предлогом". Да нас, троих сыновей, и не тянуло к этому. И без того жизнь была интересная, радостная: днём – работа на лесозаготовках, охота, на вечерней зорьке – рыбалка, а потом и на деревенскую вечеринку. Праздники, трудовые будни – всё вместе, селом. Росли на глазах. Очень приглянулась мне Настя, но до свадьбы – только за руку. Строго было тогда…
Пришло время, призвали меня на службу в Красную Армию  в год начала Второй мировой войны. Как плакали-причитали  наши матери, сёстры, подруги, провожая нас! В памяти у народа ещё свежи были потери от Первой мировой и Гражданской. Пока я обучался военному ремеслу, на западном фронте фрицев гнал, после весны 45-го прямым ходом на Восток и там добивал  фашиста в его логове, прошло десять лет. Чего только не пришлось мне увидеть за это время: убитых солдат в окопе, растерзанных отступающими фашистами мирных жителей,  а сколько судеб   сломанных. Вернулся в деревню, родители умерли, а Настя ждала. Забрал я её, да и поехали мы с ней на целину. 
Я недоумеваю: «Ну, как же так, сами говорите, что «у вашего родителя был строгий наказ»?»
А он мне с отчаянием в голосе: «Эх, паря, да как же ты не поймёшь? В нашей армии – закон: ежедневные наркомовские сто грамм!»
- А если в бой!
- Тогда и побольше плескали в алюминьку: «Пей, солдатик, не страшно будет умирать!»
Сначала меня «с души воротило»  от выпитого не разведённого спирта, потом пообвык. А вернувшись к мирной жизни, понял, что уже по-другому не могу жить. Нет её, треклятой – хорошо, живу, не вспоминаю: жена, дети, все при мне и не нарадуюсь нашей жизни. В голове светло, мысли умные, планы на будущее. Но доброхотов много, то за какую услугу поднесут, то просто - из потехи. А отказаться – нет сил. Вот так и живу, теперь уже один. Все от меня отвернулись. Да я не в обиде, понимаю их.  Мне бы сейчас «сто грамм наркомовских» опрокинуть, - мечтательно завершает он наш разговор, а сам судорожно  слюну сглатывает.
Прошло после того разговора много лет, забрела я как-то во  двор своего  детства и встретилась там с дочерью Варфоломея. Она с сыновьями разбирала родительские надворные постройки. Отца уже не было в живых, а мать забрал к себе на юг старший сын. Разговорились за жизнь, «зацепились языками». Тут подбегают сыновья-близняшки:
- Мама, мама, мы деньги нашли, исторические! - и показывают дедов сапог, из которого вытрясают «трёшки» выпуска 1961 года. Набралось их штук восемь, но именно трёхрублёвыми купюрами. Дочь мне и объяснила с горечью в голосе:
- Это уже не первый раз. Как отцовы старые вещи перебираю, так натыкаюсь на его схроны, и всё «трёшками». Это он для удобства: взял одну бумажку и пол-литра в кармане, а когда цены стали расти, ему уже и четвертушки хватало. Спивался. А какой человек был!?  Ему бы городом управлять, полком командовать, а вот, поди  ж ты, не мог со своей натурой управиться. Да сколько их, таких в нашей горемычной стране живут-мучаются. И всё это война проклятущая да недальновидная политика правительства, - завершила она свою печаль.
Мой  знакомый, услышав сегодня рассказ, глубокомысленно изрёк: «наркомовское поколение».
P.S.: Когда писала эту историю, зашла "в контакт", чтобы уточнить местоположение села моего героя, наткнулась на позицию молодого поколения, которую привожу без купюр: «Трезвый и здоровый образ жизни - выбор молодёжи Северобайкальска. Раскрыта роль алкоголя и табака, в ряду других наркотиков, как средства управления обществом – оружия геноцида. По силе воздействия оно имеет более  тяжкие последствия, чем прямая военная агрессия! Поскольку калечит не только нынешнее, но и будущие поколения нации, допустившей свою алкоголизацию посредством оружия информационной войны – навязыванием ложных идеалов, стереотипов, чуждой культуры………
Мы подобны тараканам, которые покупают дихлофос на собственные заработанные гроши!»
Ну что тут добавить?..

15 февраля 2015 год


*ЛТП – лечебно-трудовой профилакторий, в функционал которого входило принудительное  лечение от алкогольной зависимости через трудовую повинность. Позднее туда помещали и наркоманов. Эта система просуществовала с 1964 по 1994 гг.