Ангел

Уносимый с помоек запахами разложившихся чувств,
он летел, погоняемый плетью, сплетённой сирокко,
из объёмов внутри наизнанку повёрнутых слов,
словно джинна опять запихнули в бутылку от сока.

Проникая в извилины чёрных минут,
открывал он законы, которые, может быть, были;
в клубах пыли, среди манускриптов живых,
безрассудно в пустыне блестели развалины моря,
над которыми звёзды свои караваны пасут.

Вот порог опустевшего, скорбного дола,
что вознёсся над пенным безмолвием вод,
а вокруг пустота, будто чья-то гондола,
заблудившись в густой паутине каналов, поёт.

Только нет ничего, разбазарено всуе
подневольным значеньем вскользь брошенных фраз,
он - судья тех великих, бессмысленных судей,
чей просмоленный факел вовеки дотлел и погас.

Он купается в каббалистической круговерти,
что, возможно, и есть вариант, именуемый всуе бессмертьем,
раз за разом ступая в астральную мягкость флюида,
и не видя всего, что возможно запомнить, увидев.

Он несносен, как белый сюртук альбатроса,
он устало стучится в разбухшую, сонную твердь,
вертикаль, как струна, изгибается знаком вопроса,
и гудят в проводах сотворения тысяч потерь.

Возвращеньем условным распространяя пределы лазури,
он кричал - mea culpa! - сплетая узоры из свежих, нетронутых чувств,
тех, что были чисты и просты, как центурий,
развращённый сомненьем в надёжности порванных пут.