Страсти по Шекспиру

Конец эпохи Возрожденья.
Свободомыслие, монарх
и зло, царящее, и страх.
Погибель в пламени любовном
и воскрешенье. Обновлённым
перерождённый станет прах.
И римляне, и греки Трои,
и благородные герои
свободу обрели и власть.
Чтоб испытанием томясь,
Вкусить иной счастливой доли.

Родительской не внемля воле,
балкон сжимала пара рук.
Посеребрённый лунный круг
посеребрил наряд невестин.
И стан, и лик её прелестен,
в любви клянётся юный друг.
Водоворот страстей и мук, -
печалясь, и уснули вместе.

Но смена действия вокруг -
сюжет, накал и ловкий трюк:
фонарь внесли, его мерцанье
сменило лунное сиянье.
Закрытых глаз коснулся в тайне
волшебный сок, волшебный сон -
проказник смелый Купидон.

И тихий раздаётся стон,
и перезвон, и перезвон.
Дом пробудил тяжёлый стук,
а землю работящий плуг.
Прожорлив день, глотающий луну,
смертелен яд во гробовом плену.
Страшит коварство ненадёжных слуг,
продажен двор, безумствует недуг.

Но как искусно освещён партер
и тёмный бархат сдержанных портьер.
Лихая дерзость языка и шпаги,
любовь и смерть, бесстрашие отваги,
абсурдность жизни, иллюзорность вер.

Мир лицедействует, и люди в нём - актёры:
Шуты, авантюристы, воры.
И каждый возраст - маленькая роль,
не важно кто - простолюдин, король.

Сейчас пищал, качаясь в колыбельке,
в малюсенькой барахтался купельке -
младенец резвый - сладок, но не спел.
А завтра станет юный мальчик зрел,
но только грусть навеет этот опыт.

Уж лучше бы иметь шута: весёлый топот,
шутливый пляс, да балаганный гогот
пусть веселят, а не наводят грусть.
И грусть веселье покидает пусть.

На сцене зримо смерть и бытие.
Играя, каждый был предельно точен.
Любил, страдал, был молод и порочен,
увы, а дальше - полузабытье.