Приключения философа Талки. День 10-й, 5 часть

…Какой чудесный яблоневый сад! Река с прозрачно-родниковой водой и песчаным пляжем, большой дом с ухоженными цветочными клумбами и ярко-зеленым газоном. Что-то очень знакомое. Где же я? Не могу припомнить… Но я же ведь знаю, что я здесь уже был – и розы эти помню и вот эту дорожку к дому. Может быть – зайти в дом? А что если там кто-то есть? Да, есть – вижу девушку перед зеркалом, в прозрачном светлом платье, расчесывающей русые волосы. И ее я знаю! Да вот, не могу вспомнить – откуда и как звать. А кто же я? Господи – не помню… Я уже в доме, стою рядом с ней.
- Здравствуй! – она поворачивается ко мне, ласково улыбаясь.
- Здравствуй! – я обнимаю ее и целую.
- Почему тебя так долго не было? – лицо ее становится грустным, – мне было так тяжело без тебя…
- Прости, прости меня! – обнимаю и плачу.
- Не плачь, – она утирает мне слезы теплой ладошкой, – я знала, что ты придешь ко мне, я давно тебя ждала. Ты был всегда со мной – вот тут, – и прижимает мою ладонь к своему сердцу.
Я плачу еще сильнее, а она целует… мои слезы. И шепчет:
- Ну что ты плачешь, глупенький. Это же – счастье, что теперь мы вдвоем. Ты и я. В этом доме. И в этом саду.
- Да, моя любимая, моя единственная, – шепчу ей я, – ты - мое сердце и мы теперь неразлучны.

…Шторы, картины, постель. Я в ней. Кто я? Почему я здесь? Я не хочу быть здесь!! Я хочу быть  там - в доме, с ней…

…Поле, в огненно-красных маках. Камень. На нем сидит мужчина, атлет. Я приближаюсь к нему. Он закрывает лицо руками:
- Не убивай меня, пожалуйста. В тебе же есть любовь.
По его лицу катятся слезы…

…Ледяная вода. Я под душем. Надо прийти в себя. Растираю захолодевшее тело белым махровым полотенцем. Варю, а после пью крепкий горячий кофе. Курю сигару. Падаю в постель. Голова – как скрипка Паганини. Мысли – ее божественная мелодия: ”Нет инвалида. Нет “культуриста”. Есть Я. И есть мое сердце – Она.

…Мелодичный звонок мобильника. Это Петр. Через полчаса хотел бы зайти. Пусть.

…Влетает - улыбающийся. С корзинкой снеди и бутылкой хванчкары.
- Деловой обед, дорогой мой! Не вздумайте возражать!
И, не дожидаясь пока разложим еду на тарелки, к делу:
- Вы, наверное, понимаете важность проекта нашего фермерского хозяйства. Мы хотим, так сказать, заявить о себе миру. Миру, который погряз в деньгах, который погряз во лжи, в войнах и разврате. Тому, вашему миру. Идея создать этот островок возникла у Вахтанга и батюшки Дмитрия, а на тот момент он еще не был батюшкой, а был просто ЗэКа – в лагере. Они обсуждали ее с Александром Игнатьевичем, тоже – ЗэКа. Но он выбрал другой путь. Как-нибудь познакомитесь, – и он протянул мне книжку. Автор указан не был. “Как нам обустроить Родину” – прочитал я название. - Теперь мы стали, действительно, островком – среди мутного моря, готового поглотить нас просто за то, что мы – есть. Что мы не обменяли честь и совесть на деньги. Что мы живем по другим законам. И только постоянная наша готовность и способность ответить насилием любому кто посягнет на нас, его сдерживает. Примеры я вам приводил. Вы должны нас понять. Чтобы приободрить и придать сил приглашаем вас сегодня в Дом культуры. Трудовой народ после работы там соберется. Вас все ждут. Поговорите с ними, почувствуйте их. А на ночь – к Дмитрию Василичу, как договаривались.

- В лагеря-то, знаете, как угодил наш батюшка? Батальонным на войне был. Ребятишек этих, вчерашних школьников, как своих детей берег. Каждого любил. Только не уберег детишек-то. Вышли они как-то в поход. Обещали им прикрытие, да не дали. Вот половину и положили…  пацанов восемнадцатилетних. Да и его с того света вытаскивали. Приходили к нему делегациями в госпиталь. Он молчит, ни с кем не разговаривает. Смотрит пустыми глазами сквозь них всех. Орден дали, герой, дескать - спас полбатальона. Выписался он и сразу вернулся… туда… наверное, за пацанами теми хотел уйти. Да вышло все по-другому. Мать одного из них приехала. Хочу, говорит увидеть то место где мой сынок в последний раз глаза свои юные закрыл, вздох свой последний сделал… Вы-то хоть были рядом, когда он умирал? .. А он… Пришел вечером в штаб, к толстозадым. С автоматом наперевес. “Что, твари - кровь невинных детей пьете? Не искупить вам ее никогда!”. И – очередями, очередями! Разнес все в клочья. Только в людей не стрелял, не мог. А когда патроны закончились – набросился на них. Если бы не выстрел в спину – наверное, убил бы их всех своими руками. Так и попал на зону. Вот такой наш – батюшка Дмитрий Васильевич.

Вечером была встреча с жителями деревни в Доме культуры. Первым было мое выступление как “ученого-путешественника”. Начав монолог, я вскоре заметил, что их очень интересует, как живут в том мире, от которого они были изолированы волею судеб и Вахтанга Константиновича. Так моя речь превратилась в рассказ о современной мне жизни огромной страны. Что хорошего я мог им поведать? Что у “нас” повсюду расплодились супермаркеты, забитые товарами из-за бугра? Что у нас повсюду расплодились навороченные импортные машины? Что промышленность, село, наука умерли, а народились миллионеры и миллиардеры, сколотившие свои состояния за счет тех, кто десятилетиями непосильного труда их создавал, а теперь живет в нищете? Что у нас появилась “свобода слова” и “свобода” безнаказанно убивать за это слово? Что наш народ вымирает и нравственно и физически?

Они, затаив дыхание, слушали, и в их глазах я читал сочувствие и сострадание ко мне и моим согражданам. Когда я закончил, повисла тишина, видимо, речь произвела большое впечатление. И вдруг откуда-то вынырнула та, утренняя девчонка, и звонким голосом:
- А ученые умеют любить? Вот вы, например?
Зал оживился и с интересом ждал моего ответа. Я во второй раз за сегодня смутился и покраснел. Обманывать их я не мог, но и говорить правду был не в силах.
- Я – самый влюбленный и самый нелюбимый в этом мире, – вот что с трудом удалось произнести.
На этом моя часть сразу же и закончилась – народ заволновался и забурлил от таких “признаний”, они, как дети, стали наперебой утешать и предлагать самые разнообразные способы избавления от напасти – начиная с предложений незамужних местных красавиц и заканчивая требованиями “привезти для перевоспитания” мою “зазнобушку”. Очень кстати объявили начало самодеятельности, и начались – песни, пляски, танцы. Я, наконец-то, уселся на кресло и стал наслаждаться творчеством этих простых людей, находя его намного более привлекательным, чем фальшивые кривляния большинства наших “раскрученных”, то есть создающих свои “творения” за деньги и для денег, так называемых “звезд”.

Незаметно подсел Петр и передал, что батюшка извиняется и не сможет принять меня сегодня, а навестит завтра с утра. “И хорошо” – подумал я, - “сегодня мне предстоит одно очень важное дело”. Между тем на сцену вышла Оксана, и зал затих. Голос ее звучал еще более чувственно и проникновенно, чем в первый раз, и зрители наградили ее бурными овациями.
- Долго незамужняя ходила, народ смущала, – грустно промолвил Петр, – даже я ее руки добивался, дурень эдакий. Пришлось силой выдать за Алексея Юрьевича – только тогда мужики успокоились.
Мне стало ее очень жалко. Вдруг зал взорвался от рукоплесканий. На сцену вышел сам Вахтанг Константинович. Один взмах руки и все затихло. Он запел, по-грузински. Петр тихонечко мне переводил:   

Что меня заставляет петь - бездонные небеса, долины ириса
Если радуюсь - пою, если печалюсь - все-таки пою.
Что меня заставляет петь - дыхание роз, цвет мака
Моя песня освещает меня, и я пою.

Птичка-невеличка, птичка-жемчужинка, да.
Птичка-невеличка, птичка-жемчужинка, да.

Моя песня - для этих земных людей, для этих небес рождена,
Когда пою - издалека теплит мне душу мою детство.
Когда пою, я вижу мою старость...

Моей песне меня научили полеты птиц.
С этой песней я начал разговаривать.
Как говорят, в конце жизни - поет лебедь,
С песней умру, чего мне желать еще больше.

…Люди хлопали стоя. Они любили этого человека, боготворили его. Любил его и я…