Аппиева дорога I

          ВИКТОР ВИТТИНГ
          АППИЕВА ДОРОГА I

"Когда подходишь к концу всего, что может с тобой случиться, наступает полное одиночество. Это край света. Само горе, твое горе, безмолвствует. Приходится возвращаться к людям".
Луи Фердинанд Селин
Путешествие на край ночи


* * *

Аппиева дорога теперь пуста.
До самой Капуи — ни скрип повозки;
ни удар хлыста погонщика плоский,
как придорожный камень; ни пьедестал
с волчицей, кормящей братьев, не вспугнут
забвения. Ни Ромула, ни Рема
не повстречаешь на жарких аренах
иль отходящими в покоях ко сну
с наложницами и жёнами. Никто
и ничто здесь время не потревожит,
уснувшее на апеннинском ложе
и далее — в Европе… Дорога в том
виде, в котором существует теперь —
не более, чем экспонат… и Клавдий,
её проложивший, как сумму стадий,
не предвидел, что она упрётся в дверь —
в закрытую, как символический знак,
запрещающий цепочку ассоциаций.
Аппиева дорога… Новый Тацит
не объявится, хоть сиди допоздна
у светильника — пей всласть своё вино…
и философствуй!..

* * *

Д. М.

Да кто тебе сказал, что Рим падёт?..
Он вечен, как и праведные Боги
его создавшие! А тем — немногим,
посмевшим меч поднять свой, влили в рот
свинцовый кляп. Нет, прихвостням не быть
на площадях! — и рукоплещет Форум
тому же Цезарю, сумел который
«взнуздать» свободных галлов… и рабы
теперь потоком хлынули живым
в провинции, не знавшие восстаний.
Да нет! — Рим вечен, как узор на ткани
ночного неба в первый час совы
над Остией!.. Так говорил пастух,
в накинутой на плечи грязной шкуре,
свободный Гражданин, не знавший фурий
того же Рима… ни умов тщету;
ни роскоши — способной раз-ру-шать!

* * *

Л. П.

Тщеславие провинции — вот крест
твоей, всегда меняющейся позы
от минуса к нулю… Апрель морозный
не позволяет оголённый перст
тебе вонзить в пространство. Мёртв Господь! —
иначе бы к созвездью Лиры, к Веге,
используя скрипичный ключ телеги,
продвинулась б… пустую речь толочь.
Дюринг был прав: там свора «Гончих Псов»
готова перегрызть Вселенной глотку!
«От-минуса-к-нулю» — сотрёшь подмётки,
телегу продвигая в тень Весов.
От минуса к нулю — скрипит апрель.
Когда-нибудь тщеславие растает,
как всякий вздор!.. Но постучится ль в ставни
твоей провинциальности — капель?!

* * *

«Летят по небу шарики,
Летят они, летят…»
Д. Хармс

В. В.

Ты с шариками, мальчик мой, играл,
забыв о том, что Хармс перед тобою
навязывал их миру. Ты не болен ль?
Нет-нет, не плагиатом — как Икар
не хочешь ли подняться, чтоб упасть?!
Ах, шарики летят! Ах, по-ребячьи
махать им булкой, кошкой и на сдачу
купить у Неба маленькую страсть —
пить «горькую» без права на талант?..
Ах, шарики летят! — сказать так проще,
чем, вот где соль, оставить свежий росчерк
на воске фанфаронского стола.
Ах, шарики летят!.. Какой анонс!
Какая перспективная картина!!!
Да нет, мой мальчик, выставлен в витрине
в приватной — синтактический курьёз!

* * *

Н. Г.

Не лицо у тебя — затылок.
Всё в сравнении познаётся.
Как Сальери скупой и Моцарт
разошлись мы... и «с жару-пылу»
поднесёшь ли когда, с улыбкой,
свою пиццу к вину? К застолью?!
Всё в сравнении. Так без соли
не бывает язык у милой.
Так и я же — любезный Йорик.
Помнишь сцену, где Гамлет держит
череп мой? Так и ты всё реже
вспоминаешь уютный дворик
и светильник мой. Нынче время
тех могильщиков, что у власти.
Не лицо у тебя — ненастье.
Осень поздняя. Темень… темень!

* * *

В. В.

Нет! «Ифигению» ты не читал!..
И, потому, едва ли в полной мере
воспринял Еврипида. Ты не первый,
кто отрицает тождество числа
его — с моим!.. Ты — Идиот,
уверовавший в собственную личность
на том лишь основании, что читан
был в подлиннике тётушкин кроссворд?!
Ха, вот потеха! И она права,
та тётушка, которая нашила
тебе слюнявчиков в ампирном стиле.
Не дай Бог, закружится голова!
Ха, ты не Мышкин, нет! Куда тебе?!
Не ты был Достоевским удостоен.
К тому же — Еврипид и ныне воин.
Ты, «брат мой», третье колесо в арбе —
ни проку… и ни скрипу нет. Увы!

* * *

С. К.

Размениваешь небо на гроши,
на яркие обёртки из бумаги
и запиваешь всё вечерней влагой
у стойки бара, как бы разрешив
проблемы дня. И что тебе Гомер
с его Богами… Плуцик или Бродский,
и в скверике пугливые наброски
подёнщика, на полотне химер
рисующего снег?! И ты поймёшь
потом, когда примеришь наказанье
за белый снег, что растоптал в тот ранний
прозрачный час, предпочитая ложь
вечерней суеты — восторгу рук.
Потом поймёшь, когда на книжных полках
оставишь вдохновения осколки…
собой напоминающие звук
оборванной струны!..

* * *

И. Б.

Иосиф! Смысла нет иного,
как быть жрецом, и твой светильник
оберегать от рук бессильных,
и камнем брошенного слова
в Венецию твою. Омегу,
тобой начертанную тайно,
и Альфу мысли изначальной,
довольствуясь скупым ночлегом,
меж строк искать — иначе зренье,
подобно мелкому торговцу
вином под итальянским солнцем
утратишь, следуя теченью
своих сомнений. Да, Иосиф,
жизнь, знаю, смысла не имеет,
как только быть тобой, по мере,
промозглую встречая осень!

* * *

Л. С.

Короткий сон — и снова руки
твои, не знающие меры…
Озноб недомоганья серый
и опереточные звуки
там, за стеной воображенья,
сосредоточиться мешали —
как словно кто-то на рояле
расстроенном, без вдохновенья
играл фантазии больные.
О, эти звуки ниоткуда!
Горячей на губах простудой
они заполнили ночные
часы бессонные, где руки
твои, не знающие меры,
восторг напоминали первый,
мой первый, что рождался в муках
твоих — о, матушка! — на ложе
у старой бабки-повитухи,
когда я в чёрный год разрухи
на свет явился — с белой кожей!

* * *

С. Д.

Полу-истёртую монету
гражданства твоего не примет
ни ростовщик в последнем Риме,
скупой, ни нумизмат, кто netto
иль brutto веса не приемлет
её… как не берёт стеклярус
в коллекцию веков. Здесь — «Каюсь!»,
твоё — не потревожит время
вялотекущее из пасти
льва, в высохшем теперь фонтане,
что некогда служил для Фани
Каплан, предметом её страсти —
гражданства своего монету
бросать, воспитывая вызов,
в фонтан с водой… Я нынче призван
натаскивать глагол поэтов,
вяло-текущий — признак стада!

* * *

М. Ш.

Себя ты любишь, не меня…
и жертвенность свою, и тайну.
Себя во мне, как обменяв
мои стихи в провинциальной
осенней скуке — на цветы.
Какие?.. Скажем — хризантемы.
Они к лицу тебе!.. И ты
меня читаешь не затем ли?!
Да пусть бы так. Я их дарю
тебе, «мой свет, моё горенье»! —
как умиранье к сентябрю
июньских ос моих, их пенья.
Ты слушай, слушай… Ведь потом —
когда ещё? С каким поэтом?..
Тому уж минуло лет сто,
как ты венчалась этим летом.

* * *


Я. Г.

Попытка обесчестить зрелость
лобковой темой — примитивна.
Но — слава Федре! — ты не «прима»
и я не импотент. Хотелось б
того… иль нет — спроси либидо!
Так вот: ваш «капитан» в штанишках
уж лучше б занимался «мышкой»,
как нежели с известным видом
кропать строку — трястись плацкартным
в надежде «Pediculus pubis»
найти — толочь в словесной ступе
свой «прима-интерес». Вот, кстати,
я всё же предпочёл «Тартюфа»,
с его классической интригой,
спектаклю вашему. Проигран!
Да-да, проигран час триумфа
на ГЛУБИНЕ — «Подводной лодкой»!

* * *

Ю. К.

Прости меня за старость, за ущерб,
который наношу тебе брюзжаньем.
Но кто, когда не я? И кто под жалом
любовно нянчит тождества вещей —
начало и конец? Кто знает Долг?!
Тебе я завещаю власть. Триарий
в триумфе не нуждается и пару
лишь держит юных жриц… и в Риме дом.
Потом и твой, как станешь мудр, придёт,
увенчанный победами принципа,
черёд уйти… Так было, будет — ибо
наскучит праздник под луной. И мёд
тогда горчит! Перо и Долг — к чему?!
Тебе, тебе я завещаю формы
всех милых совершенств… и всех уборных
кривые зеркала — как я умру —
в гастате возродиться. Ты — простил?!
Прости.

* * *

Н. К.

Наш ужин, мисс, напомнил мне про фунт
хрустящих леденцов в кульке бумажном
так живо, что мотив дверей протяжный
и даже нетерпение секунд —
всегда спешить — не изменяли ход
иного времени, где в лавке древней
я снова был мальчишкой из деревни,
от изумленья распахнувшим рот
на горку леденцов. Ах, тот кулёк!
Ах, чинный вид приказчика с усами! —
теперь я вспоминаю под часами,
Вас ожидая, мисс, ну… как намёк
на прозаичность ужина с вином,
на Вашу, мисс, загадочность пустую
и, полагаю, в тексте запятую
сменить — на точку взгляда… за окном!

* * *

В. К.

Он — разглагольствовал. Стишата
читал о чём-то усреднённом.
И густо напирало спёртым,
из стойла, «гумусом»!.. Я — шарил
распятым ртом, надеясь выход
найти «безвыходный». Вот свойство
его суждений… и позёрства,
и прочего — ещё Ретифом
забытого вблизи дороги.
Эх — камни… камушки… песочек!
Я уповал бы на проточный
сосуд, где омывают Боги
свои ступни. Но что… что проку?!
Как с гуся лапчатого перья
брать для строфы — так подмастерью
примерить на себя апокриф!

* * *

И. А.

Настоящие птицы живут не в моём городке.
Перелётные редко на крыши роняют свой щебет,
но с тобой — по иному… и сердце Давида прозреет,
вспоминая эпистолы вязь на блокнотном листке.
О! Как ты хороша — и в движении медленном строф,
и в наполненной фразе, где слышатся песни иврита.
Кто ещё может так глубоко, высоко и открыто
наполнять вдохновением чашу скупых вечеров?
Кто ещё из сынов, дочерей ханаанских равнин?! —
мне и знать не дано… но в одном, но в одном я уверен —
ты не будешь стоять равнодушной служанкой за дверью,
за которой последнее слово мне скажет раввин.

О, как ты мне близка —
                настоящая
                птица вершин!

* * *

В. Е.

Молился Ксенье Петербургской,
блаженный осеняя лоб
трёхперстием — сквозь бурелом
своих страстей. Совсем по-русски
потом бежал от стен часовни
на берег царственной Невы
искать там женщину… увы.
Елену? Оленьку?.. Прасковью?!
Ах, милый друг, скажу не в пику —
ведь даже Ги де Мопассан
не смог бы так! Ах, интриган —
Валерий мой, прекрасный ликом!

* * *

В. Е.

Ты речь свою сучишь, как дратву
с усердием… и тёмным варом
её напитываешь в паре
с иезуитом. Прокуратор,
в тебе, прислуживает блуду
больного, в сущности, рассудка.
Осознаёшь ли, кто попутал
тебя, как некогда Иуду?
Бросать в лицо мне обвиненье,
что я в скорбях повинен девы?!
Ты — просто глуп, как всякий евнух
от православия. Так Меня
не вы ль убрали, Александра,
за обличение престола?..
Сучишь ты дратву так бесполо,
и так язык твой к небу задран,
что Речь — утрачена!

* * *

Н. З.

— Как хорошо, что ты слепой.
Не видишь чёрное на белом
и, полагаю, можешь смело
писать любовною строкой!
— Ты ошибаешься, мой друг…
как, впрочем, многие из званых
на этот пир, где скрип диванный
предпочитают тайне рук
моих, Наина. Так свеча
не для того горит, чтоб видеть!
О, в сущности был прав Овидий,
умевший с «нищими» молчать.
И ты прости меня. Прости
за хлёсткость фразы, и за тайну!..
И где, скажи, сервиз наш чайный?
И почему душа грустит?!

* * *

Д. Т.

Не обольщайся! — стать известным
поэтом в горном захолустье,
погрязшем в глупости и грусти,
ну… всё одно, вкушать что пресный
кулич в пасхальную неделю,
когда вся медь трезвонит пьяно
и в прошлогодние бурьяны
ложится мутной акварелью.
И ты не обольщайся будто
преподнесут на блюде тонком,
как маленький урок, обломки
эпистолярного уюта.
Теперь иной расклад… и мода
на «безделушки» в стиле ретро,
пожалуй, не позволит мэтру
пропеть торжественную оду
в честь твоих строф. Не обольщайся!

* * *

Н. Г.

«Я видела всех и тебя…» Как тонко,
тонко подметила ты разобщённость.
Так озарение входит и щёки
краскою пачкает. Оком за око
ты рассчиталась. О, мало инталий
я подарил тебе, рот распечатать?
Мало зерна тебе дал или счастья
воском раскаянья медленно таять?
Мало?.. А ты? Что же ты своё слово
не принесла мне столетием раньше?
Тонкую тонко разбила ты чашу
с красным вином моим. Тешилась вдоволь.
Мало?.. Теперь вот пред всеми изгой я!
Так озаренье твоё обернулось
вечным изгнанием, холодом улиц,
кистью в руке моей Франсиско Гойя,
пишущей Маху — тебя у распятья!
Мало?!

* * *

С. Д.

Интеллигент утратил свой портрет.
Нет живости в лице и нет оттенков,
столь свойственных уму, как если б некто
смыл краски. Так по утренней поре
приблудный кот, прельстившись молоком,
снимает сливки. Здесь, пожалуй, Репин
не то что Писемского, и отрепья
не смог б изобразить. Нет, не легко,
мой оппонент, найти тебе анфас,
как, собственно, и профиль… скука-скука.
Интеллигент? Да кто тому порукой?!
Ведь «Горьковка» — и та не Венский вальс.
Кружить… кружить — вот, ратуя, о чём
я и пишу — в поэзии ли, в прозе.
Мой оппонент! Тебе ль Метаморфозы
под пальцами почувствовать плечо?!
Увы… увы.

* * *

Н. Я.

«Детская болезнь левизны» — телега
прозелитов, в которой Вы стремитесь
обойти моё время. Я осмыслил
Ваш непрофессионализм, коллега.
Да-да, я говорю о Вашей звёздной
болезни, столь характерной массовкам,
что всякая попытка сделать ловкий
манёвр языком — вызывает позу
непонимания. Я — торжествую!
Я не приемлю толпу и адептов
её мышления, и Ваше veto
на слово — воспринимаю, как стулья
в покинутой мной оркестровой яме…
худые стулья с потёртой обивкой.
Я — торжествую, коллега! Прививку
от последствий порчи финитной — в Ялте,
не в Сочи, я рекомендую!..
Prosit!

* * *

В. В.

Любезный мой! Я слышал, ты почил
на лаврах собственного благочестья.
Что ты жену обрёл на лобном месте —
Стюарт Марию. Говорят, — с печи
свалился ты в объятиях судьбы!
Ты вспомнил, что сулил мне на досуге?
Да хоть и пьян ты был, да хоть и цугом
ты с Янисом впряжён был в скрип арбы,
а всё ж — негоже! Что теперь Стюарт?
И как тебе её парик пришёлся?!
Любезный мой! Я выстилаю шёлком
твой путь за нею. Кончена игра!
И занавес уже пошёл. И твой,
теперь уж твой парик, кому назначу?..
История молчит пока… но мячик
уж катится, как долга торжество!
Кто следующий?!

* * *

И. К.

Дарю тебе я зеркало строки
затем лишь, что найдёшь в нём отраженье
февральских перемен. Так ловит женский
привычный взгляд кормление с руки
невольницы — излюбленный приём
ваятеля строфы перед началом.
И ты решилась? Чеховская «Чайка»,
чей образ, как финал, преподнесён
на сцене был, пожалуй б снизошла
к моим стихам. А ты?.. А ты — иголку,
шитьё возьми и томик с книжной полки.
И попытайся сделать первый шаг
к признанию!.. Невольница. Февраль.
Чуть треснувшее зеркало по краю.
Когда-нибудь ты вспомнишь, обмирая,
мою любовь… Так кто, скажи, играл?!

* * *

Э. М.

Когда дерзнёшь ты стих мой прочитать,
ты зрелость обретёшь… и знай, что Слово
придёт к тебе. И ты открой тетрадь
и напиши — «Любовь, Россия, Совесть».
Потом — иди. Унизить никогда
твоя рука не сможет, обездолить.
И хлебом народившимся воздаст
тебе тогда Отеческое поле.
Сожни его. Оставь до новых дней
семян себе. Но плевелы, предвижу,
на ветер не бросай — в коротком «Нет!»
ты станешь перед Небом много ниже.
Творец во всём: и Меру Он даёт,
Освобождение… и Честь, и Славу —
Последнему нести июньский мёд
от взятка первого, как Князь Державу!
Неси и ты!..

* * *

Т. Д.

Всё время ты со мной… и нет тебя.
Я слушаю. Я чувствую. Я грежу.
Вот профиль твой в окне. Вот утро брезжит,
воспоминанья хрупкие дробя.
Вот ты идёшь — аллея… листья… жест.
Осенняя пора непониманья?!
И кажется, что пушкинская Таня
мне видится, сквозь вечности «драже».
Но нет тебя — я вычеркнул… я сжёг.
Онегина холодная небрежность
теперь во мне. И почерк безмятежен.
И в памяти покойно… и свежо.
Всё время — ты со мной!

* * *

А. Р.

Как соискатель новых форм
пытаюсь я найти в пиаре
зерно. Так сумма полушарий
равна нулю, когда во двор
сор выметают из избы,
не думая о роли плевел
иль нуждах мастера — налево,
путём словесной городьбы,
ходить «до ветра». Я ль не прав?
Безнравственней ходить к овину,
по аналогии с ОВИРом,
куда халдеи от пера,
а с ними — новый моралист,
доселе ладят «по большому»,
строфе предпочитая омут
пустой словесности «на бис».
Чем не развёрнутый пиар?!
Да, я о том. Я — в смысле сеять
разумное. Больной в постели,
жаль глупость, предпочтёт театр
«Омнибус» — молодости форм
моих!

* * *

С. К.

Я Вам признателен за вздор —
цветное конфетти в обёртке —
столь упоителен короткий
из междометий разговор!
Но сколько в нём полутонов,
полу-признаний и кокетства!..
Поверьте мне — о, сколько детства,
ещё не знающего слов!
Я Вам признателен, дитя,
за вечер, проведённый с куклой,
очаровательной и пухлой,
с ладошкой из папье… хотя?..

* * *

М. В.

Мой друг! Познать бы я не смог
сих дней, когда б не ты… когда
служенья твоего урок
мне б шанса белого не дал
оставить СЛЕД. Так отчий Стол
даёт и заступ, и надел…
и урожай зерна. Лишь тот
достоин душами владеть,
суть творчества, кто знает пот.
Я вольной стороной руки
озноб смахну со лба… высот
так и не взяв твоей строки.
И всё ж… откуда разум есть
не от нужды, мой друг, встречать
и суд… и кандалы, и честь?..
Горела б лишь твоя свеча!

* * *

Н. К.

Сдаётся мне, что ты играешь роль,
всего лишь роль монашки в том спектакле,
где новый моралист, отец Ираклий,
любитель поразмяться в «карамболь»
часок-другой, уединившись с ней,
с монашкой, после утренней молитвы,
когда рассвет своей тончайшей бритвой
срезает пламя с восковых свечей, —
так вот, мой друг, хочу тебе сказать,
что режиссёр, не в первый раз, свихнулся
и, надо думать, я не обманулся,
решив сценарий сей переписать
на свой манер… при этом не забыв
отца Ираклия отправить тайно
в другой приход, где по нужде печальной
предшественник его, объевшись слив,
покинул храм. Ну… а тебя, мой «друг»,
желал бы я с монашкой вместе высечь
на площади, и чтобы глотки тысяч
обманутых тобой, исторгли звук —
восторга!

* * *

Дни успевают лишь только начаться,
тут же кончаются — Янус двуликий.
Григорианским качается бликом
маятник времени. Ты ли не Чацкий?!
Первые зубки, что прикус молочный.
Кара тебе или Божия милость?..
Сам ты не знаешь откуда явилось
женское тело тебе среди ночи.
Всё повторяется. Янус двуликий.
Дни успевают лишь только начаться —
а уж и Пост; и Страстная; и Пасха.
Женское тело в черницы постригли!
Зубки последние. Ты ли не Чацкий?..
Годы и годы… Не годы — столетья
враз промелькнули! И кто тебя плетью
хлещет и хлещет? И где оно, счастье?!

Женское тело — на дыбу подняли!!!

* * *

"Когда живешь один, из головы не выходит мысль о жизни вообще. От нее тупеешь. Чтобы отделаться от нее, пытаешься вымазать ею всех, с кем встречаешься..."
Луи Фердинанд Селин.
Путешествие на край ночи.