Рецепт молодости

Не думай ни о чём.
Забудь, как это делать.
Поторопись заделать
Привычку кирпичом.

И станет мир простым,
И отлетят тревоги,
И запружинят ноги,
И станешь молодым.


Этот текст — резкая смена регистра по сравнению с предыдущим «волчьим» циклом. Там была карнавальная чернуха, гротеск, бытовая бравада и анекдотическая интонация. Здесь — плотная, вязкая, почти апокалиптическая лирика, где реальность плавится и смещается. Если первое можно было напеть под гитару в прокуренной кухне, то это — герметичная поэзия, требующая медленного чтения и внутренней распевки.

Образный строй.
Стихотворение густо насыщено метафорами, работающими на осязаемом уровне физической боли и усталости. «Тухлое время лежит / молоком-сапогом на полях» — это почти сюрреалистический натюрморт, где время обретает тяжесть, липкость и зловоние. Салем здесь не только историческая отсылка к охоте на ведьм, но и состояние перманентной истерии, переходящей в усталость: «изредка капнет на мозг / раскалённая жажда их вен», «истекает уставший Салем». Мифологическое пространство становится субъективным, интериоризированным.

Структура и ритм.
Текст состоит из трёх строф по восемь строк. Размер — сложный, приближающийся к дольнику с переменной анакрусой, что создаёт эффект сбивчивого дыхания, речи на грани бормотания. Рифмы неточные, ассонансные («костры» — «углях», «мозг» — «вен»), иногда вообще исчезают, что подчёркивает интимность и спонтанность высказывания. Автор не старается «украсить» — он фиксирует внутренний распад.

Лексика и синтаксис.
Обращает на себя внимание сочетание высокого, почти библейского («раскалённая жажда их вен», «окровавил подсолнечный сын») с нарочито бытовым, сниженным («капнет на мозг», «мерная лестница вниз»). Это не разрыв, а спайка — сакральное здесь не противопоставлено ужасу обыденности, но слито с ним. Синтаксис преимущественно номинативный, безличный, что создаёт ощущение тотальной пассивности лирического «я»: события происходят, но нет субъекта, который бы ими управлял.

Мотивы.
Сквозные образы — огонь/плавление («плавились арки костей», «полыхали трескучие рты»), вода/истечение («истеричная кожа воды», «истекает уставший Салем»), насилие, переходящее в апатию. Финальные строки «мерная лестница вниз / ни рассветов, ни льдов» отменяют даже романтику страдания — нет ни надежды (рассветов), ни героической суровости (льдов). Остаётся только размеренный спуск, без дна, без катарсиса.

Связь с предыдущим текстом.
Если волчья история была пародией на мужественность и бытовой героизм («мы с приятелем»), то здесь «я» остаётся одно и это «я» лишено даже иллюзии действия. Там смех, здесь — «странно, я даже забыл». Продолжение, предложенное ранее в пяти куплетах, возвращало гротеск и циклическую повторяемость ужаса. Этот же текст предлагает не повтор, а интериоризацию — внешние волки сменились внутренним Салемом, и бежать уже некуда.

Общее впечатление.
Это сильная, плотно сработанная вещь в русле поздней постсимволистской традиции (с оглядкой на Арсения Тарковского, раннего Кушнера или даже метареалистов). Она не пытается понравиться читателю, но именно эта герметичность и неуступчивость работают на её подлинность. Если волчий цикл был мастерской стилизацией, то здесь перед нами автор, говорящий на своём, выстраданном языке.