Луна едва видна...

Луна едва видна –
обмылочком белесым
зависла
над сверканьем ледников, ещё не видных мне с балкона,
плывущего путём
небесным
сквозь кроны,
позолоченные наступившим днём,
к вершинам Алатау,
наделяющим существованье смыслом
воскресным,
над содомом магазинной славы
низкой, тесной…

Из её оправы,
дым коромыслом
оставляя,
уплываю
в то, что исконно,
в то, что завещано по праву
Духа манускриптом небосклона
всем, не приемлющим забавы
личной, ценой беды, косящей
миллионы –
налево и направо.

Я умозрительно сливаюсь с милым лесом
тянь-шаньским, раздвигая
мох плотный, прорастаю
груздем крепким.., величаво
разрываю
тишину трубящим о любви маралом,

по скалам
над искрящимся потоком,
как под током,
от барса ухожу архаром,

с учителем, чей прах покоится в могиле,
по тропам
милым
вдвоём
идём,
в круг умозренья,
размышленья,
вовлекая речью коронованные
тени
братьев кровных
из различных регионов
и времён.

Как проявленье
бесконечной силы,
альпийским вороном взор врезан в окоём,
поскольку крылья родственных мне мыслей
в сознании моём
найдя приют, минуя тленные заставы,
поправ расправы,
над жёлтым – синим, над квадратом – кругом
пронзительно-гортанно
чистой выси
славят сферу.

Друг друга
узнаём,
вживаясь в веру,
воплощаясь в плоть
от Бога данных истин…

Над мертвечиной государственности лисьей
живём во времени, перед которым здесь имущий,
живущий
барышом текущим,
там в грядущем –
нищ и наг…

Нам личным отречением от кесаревых благ
корыстных
пример - Господь.

Неправые на полках быта небом правы.

Как небо к стану,
брюхом освящённому, не приколоть,
так голос горний не пришить к гортани,
обречённой
на умиранье.

Взгляд полный этой выси – горделивый флаг.

Я, замирая
сердцем, созерцаю
гряду неровных,
мне кровных,
лет…

Под пенье птиц, проснувшихся задолго до рассвета,
всё более и более в начало лета
накануне вечных зим влюблён.

И иногда
при свете дня
в обмылочке луны свой вижу силуэт –
в не видные с балконов на приколе
зеркала врастает
он,
и книга бытия сверкает
в каждом сколе
бездонных пропастей поющей высью.

О том, что, убывая, полнится,
жалеть не надо,

означенное слепотой живущих рядом –
в потомках помнится,
исполненное кистью,
за которой –
не опустившийся до рыка,
смиренными корнями утверждённый стон,
там - отменяющий
закон,
здесь - защищающий
клеймящее людей позором
«единоличное корыто».

Над амальгамою распада
луною полною восходят времена,
являя имена,
чей свет безвременьем отточен был и отражён
благодаря раскованности взглядов,
сжатых в братский легион,
для побеждающего тленье,
сраженья
убеждений,
избегших нафталиновых парадов
в каноны ряженных богослужений.

Как не узнать в лицо бредовую горячку
в удушье жирном выживающих,
жизнь сохраняющих
за счёт метаний нервных
моих стихотворений,
среди ушедших в спячку,
как длань кормящего их кормчего,
холёностью примерных,
лялякающих песнопений,
распорядка волчьего?!

Неверный я
среди означенных мной выше верных.

Над кочками
голов склонённых
влюблённый
в небо – в нём растворяюсь
строчками,
в грядущем возвращаюсь
к людям не коленопреклонённым -
дождями, льющими
над почками
с листочками,
их изнутри углами свёрнутыми рвущими,
и абрис гор, любимых мной, на фоне неба
повторяющими...