Так тихо, что обо всем позабыл даже Пруст...

Так тихо, что обо всем позабыл даже Пруст.
Из этой сакрализованной темноты
выходит вполне сакральный по меркам муз
никто, ко мне обращающийся на "ты".

Диктуя мне брань и ласковые слова
(они так бодрят, что я не бегу от него),
он ищет, где спрятались рюмки и пахлава,
в то время, как я наливаю в бокал вино.

Спокоен, как философствующий Сократ,
держащий бокал цикуты над головой,
я спорю всю ночь, как с Каином Авель. Брат,
не сторож ты мне, а значит, плати за постой.

В контексте дверного проема мы выглядим как
старик, побелевший от изобилия крад
вокруг своей хижины - пьяный и толстый мудак.
В контексте тиши - философствующий Сократ.

Сознание амбивалентно, а гость мой нет.
Вино только белое. Кто ж знал, что он придет.
Он преследовал по пятам меня столько лет,
что на глаз полюсах не пустыня, но прочный лед.

Я всегда был расхищен взглядом из тишины.
Этот взгляд ненавязчив, когда смотрит в шум дождя.
- Ты сочетался браком с женой
                или смирился с браком жены? -
говорит он, молчание тяжкое обождя.

Он меня подстрекает что-то с собой сотворить
нелегальное и незаконное. Он хитрит,
и когда я мотаю башкой, начинает лить
что-то горькое в горло мне; в горле теперь свербит.

Он плут.
   Он Плутос.
      Плутарх.
         Псевдо-Плутарх.
Он разводит меня, только где - я не усмотрел.
"Ты пиши, но не думай придумать то, что лучше, чем трах,
выражает в груди твоей изобилие Эроса стрел" -

говорит он. Еще говорит, мне пора на покой,
и я начинаю догадываться, к чему он ведет.
- Ну зачем тебе эта должность, скажи, на кой?
Закрывай глаза и маскхэту прими в свой рот.

Иногда с уговоров соскакивает на брань.
"Посмотри, - говорит. - на ногах твоих сколько вен.
Разве может иметь венозные ноги лань?"
Да. Не может. В чем-то он прав. Или прав совсем.

"Все слова твои - ватокатание, ерунда.
У тебя даже по ОБЖ было строгое "два""
Я ему говорю: "Слышь, ты, умник, давай поменяемся, да?"

Я был неосмотрителен. Он ответил "давай".