Владимир Музановский -окончание

 
Глава 11. Прощанье славянки

Был выходной. Электрокорпус,
Как ждущий покоренья космос,
Дремал, не подогнув колонн,
Науками утяжелен.

Кольцом скамеек обрамленный
Парадный дворик бремя нес,
И демонстрировали клены
Ветвей декабрьский варикоз.

Пестрели глупости в газете,
Фонарь, подвешенный, скулил,
И, как уставший хахаль, ветер
Листву в постели шевелил.

Владимир поглазел на доску
Про принадлежность к ХПИ
И у газетного киоска
Присел на краешек скамьи.

И странно: на свиданье с прошлым
Он мчался с мыслью – вспомнить тут
О незабвенном и хорошем,
Что дал родимый институт.

Но почему-то вектор сбился,
Согнулся и закоротился
На том, чего посредствам книг
Он в этой жизни не достиг.

Сомненья гнусной идиомой
Шарахались – ни дать, ни взять! –
То гнали из родного дома,
То не хотели отпускать.

Кто он? Пылинка или живность?
Или эмоций пейзажист?
Кто виноват, что так сложилась
Не так сложившаяся жизнь?!

Он – в стрессе, а они в ажуре
Различных областей культур,
Сподвижники: Аркадий, Шурик,
Валера, Толик и Артур.

Не местечковая эстрада,
Сама Москва для них своя!
И убираться им не надо
В обетованные края.

Он вместе с ними чтил поэтов,
Учился, сессии сдавал,
Брал из дому батон с котлетой,
Стипендию не пропивал.

Не бил в колхозе кукурузном
Рекордов или местных рыл,
И в сочной мякоти арбузной
Хлеб не крошил и рук не мыл.

Не покорял с облезлой рожей
Глубин бескрайной целины
(И в переносном смысле тоже,
Пока не приобрёл жены).

А все: талант высокой пробы,
Энтузиазм, потенциал,
Как и они, после учебы
Бесплатно Музам отдавал.

Так почему в строю элитном
Нет декламатора-чтеца,
Чтоб всем, равняясь, было видно
Живот четвертого бойца?!

Ужели прав был Бунин R) в чём-то:
«Удел наш – сцена – говоря, – 
Ты инженерную работу
Лишь имитируй, не горя.

R)   Бунин – в девичестве Гольдштейн, выпускник ХПИ, ставший режиссёром

К примеру, к технике причислив
Себя, мы с Ининым вдвоем
Громадный кладезь наших мыслей
Искусства Музам отдаем».

Пока искал коллизий корни,
Чтобы в доступное облечь,
Откуда-то явился дворник
И стал листву пытаться жечь.

Сочтя смешным при посторонних,
Кунять, как немощный орёл,
Владимир встал и отрешенно
На дым отечества побрёл.

Кивнул в разрезе мизансцены:
– Зачем их жечь? Пускай гниют.
– Чтоб эпидемия мицелий
Не захлестнула институт.

Горенье так же, как гниенье,
Есть окисление, с точки зренья,
Воспринимается ж огонь
Куда возвышенней, чем вонь.

– Философ! Кант! – А ты в Израиль?
Небось, жена проела плешь,
Мол, там с едой проблем не знают,
Которых тут – хоть жопой ешь!

Или Сохн;т, а может, С;хнут
Тебе на счастье выдал грант?!
Или – со страху, что усохнет
Несостоявшийся талант?!

– Ну, как сказать… Мои мотивы… –
Для дочек нету перспективы,
А остальное – как у всех…
– Принёс, чтоб выпить за успех?

– Пить в подворотне?! Не приучен!
Вопроса нет в повестке дня.
– Естественно!!! Куда как лучше,
Чтоб выпить было у меня. –

Не сильно склонный обижаться,
Тем более – ретироваться,
Открыл, было, Владимир рот,
Чтоб дворника сразить, а тот

Бутылку вынул, горсть горошка,
Вверх дном поставил два ведра:
– Давай присядем на дорожку,
Как говорится, у костра.

– Спасибо. Мы вино в охотку
Распили… – Брось меня смущать!
Как будешь плакаться без водки
Или былое вспоминать:

Свиданья, лекции, зачёты,
Восторги, хохмы – ох и ах!
Про злых доцентов анекдоты
И дух романтики в штанах,

Про то, что был тогда великим
Политехнический гигант,
И каждый третий, в пику ВГИКу
Имел лирический талант.

Как вы валили от моторов,
Прокатных станов и пультов
В стан сценаристов, режиссёров,
Чтецов художественных слов,

Где разным Музам отдавались,
И как (неясно почему?)
Одни в Москве обосновались,
Другие – в речке. Как Муму. –

Владимир выпал из сознанья…
Каким макаром дворник смог
Его высокие терзанья
Насквозь увидеть через смог.

– Вольф Месинг?! – С вами станешь Вольфом,
Когда – попробуй удержи! –
Бегут, как перед катастрофой,
А ты – над пропастью во ржи.

Пей первым, Фреди! Ты не первый!
Тут шлялись перед ПМЖ,
Которым капал я на нервы
По сорок капель. И драже. –


Дубовость чувствуя в затылке,
Владимир залпом полбутылки
В себя (себе на диво!) влил,
Хоть сроду вне стола не пил.

Герой двора допил хмельное.
Заел драже. И стал опять,
Манипулируя метлою,
Листву к горению склонять.

Но не рвалось из плена пламя.
Лишь дым ярился, норовист…
И дворник вытащил из хлама
Слегка обуглившийся лист:

– Лист, как и человек, ничтожен, –
Но в нём от Бога через мать
Бывает как талант заложен
Огонь. А нет, чтоб воспылать!

И незачем ругать арену
Или начальников винить.
Проблема в нас – одновременно
Нельзя, увы, гореть и гнить.

– Фигня! Я лично – многопланов,
Как композитор Бородин,
В большом числе прокатных станов
Мой вклад заметит и кретин.

И двадцать лет на сцене гордо
Блистал, когда посредством слов
Поэты диктовали моду
На настроения умов!

– И что?! Дошёл до квинтэссенций?!
А, может быть, тебя, чудак,
Успешным сделал Вознесенский
Или богатым – Пастернак?!

Или хотя б нашел в помине
К цветистой радости лохов
Среди разбогатевших ныне
Былых любителей стихов!?

– Вопрос не требует ответа.
– А я скажу тебе ответ:
Все наши беды от поэтов,
В России б;льших, чем поэт.


Их сечь, и жечь, и дрючить мало
За то, что вес придав словам,
Трухой высоких идеалов
Мозги запудривали нам. –

– Бориса, Анну и Марину
Жечь?!!! – Ну! Чтобы никто не влип
В сетей чернильных паутину,
Покуда Осип не осип.

– Чем убеждать меня, что пл;хи
Знамёна нашего пути,
Не лучше будет, от эпохи
Отстав, с дистанции сойти?!

– Спросила лошадь у ковбоя,
Чуть не попав под грузовик…–
(Замечу в скобках, у обоих
Уже весьма хромал язык.

А всё от водки и десерта!
Такой безумственный набор
Расколет даже интроверта
На задушевный разговор.

А если ты не голик пьянства,
Тебя тем паче понесло
В безбрежье звёздного пространства,
В раздолье мыслей, чувств и слов.

Где, вместо всякой ахинеи,
В полуподвешеном бреду
Нашлись вопросы поважнее,
Чем «ноу хау ду ю ду»).

В пылу ругливой круговерти
Метельщик вспомнил о поэте,
Кто (с его слов) в числе ослов
Стал жертвой судьбоносных слов:

– «Быть знаменитым – некрасиво»,
Мэтр как-то юноше внушил.
И тот, таясь, как Куросиво,
В печать и в люди не спешил.


Он шлифовал талант об вечность,
К деньгам и славе слеп и глух,
Но не был обществом замечен,
И вот, костёр его потух.-

Владимир горько в месте этом
Всплакнул от жалости к поэтам
И стал, приблизившись в упор,
Дремавший раздувать костёр.

Дым плыл, как серенадой Шуберт,
И были жалки и смешны
Те, кто себя в искусстве любит,
Хотя - в себе любить должны.

Иным могло бы показаться,
Что речь ведут между собой
Два небожительных китайца:
Ван Вэй с Ду Фу. Либо Ли Бо.

Морфей, явившись невидимкой,
Их уложил на листья спать…
Чтоб красота с попсой в обнимку
Не подряжалась мир спасать.


Владимира трясло от боли,
Хоть он ремнём пристёгнут был,
Как если бы на взлётном поле
Торнадо разбросал столбы.

Вскочил… О ужас! Он ли это
В листве валяется, как бомж,
Вместо того, чтоб петь поэтов
В кругу эстеток и альбомш?

Картинкой «Пьяный под забором»
У нас непросто удивить,
Но он (!!!) как мог таким позором
Себя на финише покрыть?!

Стреляться и топиться впору.
Ну да! А кто – на ПМЖ?!
– Проспал отлёт?! – Отлёт нескоро…
– А чаша выпита уже. –

Когда мы в стрессе, даже в д;ше
Не смыть смятение с лица.
А дворник попытался: – Слушай,
В «Театре одного чтеца»

Не ты ль блистал? – Давно когда-то…
– А сам писал? – На взлёте лет…
Пока не скрыла тень заката
Хрущёвской оттепели свет.

Тогда же, вроде эпилога
Я написал свой лучший стих…
– Так порази игрою слога!
Ты ж видишь, я уже затих. – 


«Мы молоды до той поры,
Пока наш дух крылат и вечен,
Пока ни пули, ни костры
Не укрощают наши речи.

Мы были молоды вчера
И жили на правах поверья,
А нынче мы сродни деревьям,
Зелёным вне календаря.

Они, казались бы, дотла
Сгорели, но назло приметам
Преобладанием тепла
Декабрь высмеивает лето.

Так мы зап;л еще храним,
Как пленники на поле боя,
И обречённою листвою
Еще шумим, шумим, шумим…»


– А ты задел меня за жилку…
Жаль, вышел из тебя поэт.
Прими как первый приз бутылку –
Вчерашней жизни амулет!..

Так говоришь – шумим?! До ручки
Дойдя, мы видим, рифмы врут,
К своей звезде через колючки
Неверный выбран был маршрут.

А главное, в тоске и трансе
Друзья разъехались на юг,
И ты один. Один в пространстве.
Лишь время бесится вокруг.

Да слышен голос хрипловатый,
Теперь уж из небытия:
«Вы предали меня, ребята.
Ну, что ж, Всевышний вам судья» R).

R)   Упрёк Бориса Чичибабина евреям

Владимир несколько опешил
От превращений на ходу:
Тот, кто хотел его утешить,
Сам стал испытывать нужду.

– В твоих словах упрёк за вехи
В непререкаемой судьбе…
Так что же нам теперь не ехать,
Чтоб скучно не было тебе?!

– Ну, насмешил! Закон незыблем,
Раз требует природа-мать,
То пуганой негоже рыбе
Мест, где поглубже, не искать.

– Сенкью тебе за пониманье
И за бутылку пополам…
А не пора ли на прощанье
Представиться друг другу нам?!

– Я вижу ЭМС в твоем портрете.
– Попал, как в утку на лету.
– А я электроэнергетик.
Теперь на пенсии. Мету.

Прощай! Спасибо за беседу.
Пусть милостливым будет рок…
Толкни в какой-нибудь «Бэседер»,
Если удастся, пару строк. –


Разгорячен не по погоде
Владимир бодро шел домой,
Гордясь собою, что подходит
К закату жизни не с метлой.

Что кто-то дворник (то есть – даун!),
А из него мог выйти Дант,
И виноват цугцванг, когда он
Свой разбазаривал талант.

Коль здесь условий не хватало,
То там их будет – завались!
И он судьбу склонит сначала
Начать упущенную жизнь.

Он для потомков сложит саги…
А интересно, что в бумаге,
Что дворник передал в печать?
Взял. Развернул. И стал читать.


«Нет, я не Байрон, я другой.
Мой рок – разбитое корыто.
На Украине я – изгой,
И гой – на родине иврита.
Друзья зовут в душевной неге
Приехать. Посадить самшит,
Построить дом в пустыне Негев,
Родить и выучить иврит.
Но не наступит час благой,
Друзья, зовите не зовите:
Вы зубы съели на иврите,
А я на нём – ни в зуб ногой».


Владимир не был сионистом
И не держал на гоев зла,
Но тут в души потемках чистых
Прилив почувствовал тепла.

А что ему навстречу чуду
Мешает бечь за окоём?!
Полез в карман, а там посуда,
Опустошенная вдвоем.

Одушевлённый страстью пылкой
Начать повторное житье,
Он в Лопань выбросил бутылку
И с нею  прошлое свое.
 
Глава 12. Эпиложная

Есть в жизни истина простая,
Как грабли, или контрабас:
Судьба, что Бог нам посылает,
Нисколько не глупее нас.

И злиться на нее излишне
Нам не достигшим облаков,
Подумаешь и согласишься –
И так там много дураков.

Владимир в рок не больше верил,
Чем мышь – в хрустальный башмачок,
И жажде подвига, в Хадере
Осев, дал сам себе толчок.

Щетиной – муж, порывом – мальчик
Сказал: «С былым пора кончать!
Ход времени, к чертям собачим,
Перекроить, переломать

И смыслом жизни сделать хобби!»
(Спасибо, от семейных драм
Фиговым листиком пособий
Страна его прикрыла срам).

И восхотев гореть, как спичка,
Возвысив доблести свои,
Свихнувшеюся электричкой
Рванул в простор без колеи.

А в «Теплом доме» без подмостков,
Но в атмосфере роз и калл
Пикантных дам с душой подростков
Кумира ждал набитый зал.

Эсфири, Фриды, Софы, Беллы,
В духовный впавшие запой,
Плеща оваций децибелы,
Его подъяли над толпой.

Витали в воздухе кликуши,
Тормашки, гойи, аскарид,
Кус-кусы, кончи, трефы, груши
И буфера лоллобриджид R).

R) Персонажи гениальных произведений Вознесенского

В штормящем море эйфории,
Казалось, канул жизни бег
И планы строились такие (!)…
Как поворот сибирских рек:

Спектакли, диспуты, предтечи
Шедевров, покоренье СМИ,
Незабываемые встречи
С весьма великими людьми.

Поток своих произведений
О вещем смысле сновидений
На фоне уст, очей и калл
Из пены тут же возникал.

Кумир свою озвучил тему:
Работая без входных
Он сложит мудрую поэму,
А лучше – две, причем смешных,

На злобу дня и иудеям
Национальную идею
Подняв, в труде сплотились чтоб
Еврей, араб и эфиоп.

В ответ былые одалиски
Рукоплескали, что есть сил,
И шли в президиум записки,
Чтоб с каждой лично он дружил.

Штормило всю наделю, кроме
Субботы. А жена со зла –
Ему:  – Не только в «Тёплом доме»,
И в нашем доме есть дела.

Тебе и пение и танцы,
А я как белка, в беготне:
Банк, рынок, кухня, тьма инстанций…
Да, вся абсорбция на мне!

А если ты – глава семейства,
Не будь как сноб и сибарит!
И вместо корчить лицедейства
Засел бы лучше за иврит.

Сегодня быт, язык, а там уж
Пора мозгами шевелить,
Как наших дочек выдать замуж
И в жизни их определить,

Чтобы не хуже, чем другие…
Решить вопрос для них жилья…
А то – (сквозь слёзы) – ностальгия,
Как подколодная змея. –

Песок отечества был сладок
И, чтобы дым не ворошить,
Владимир начал жить, как надо,
Ища усладу в слове «жить».

Благоустройством загорелся,
Купил зам;к. Потом ключи.
Отремонтировал пол-кресла
И телевизор в сеть включил.

По старой схеме объявленья
Почти во все газеты дал:
«Банкеты, свадьбы, дни рожденья –
Я тамада! Вот это да!»

Но не прошел забойный номер
Поскольку каждый иудей
Привык на свадьбах экономить,
Тем более – на тамаде.

При этом отказать умели
Культурно, если позвонит:
«Для нас не главное – веселье,
Но обязателен иврит».

Пристроить дочек – аж кричало!
На быт, духовность и бульон
Уже пособий не хватало,
И он пошел на никаен.

Шесть дней в неделю – за уборкой.
И, как ни странно, но метла,
Вокруг злорадствовал которой,
Ему спокойствие дала.

Лишь по ночам до полшестого
Не спал, решить имея цель:
Высокое и Бытовое…
Кто сможет выиграть дуэль?

Как взадсмотрящий он на вахте
Стоял без трат душевных сил.
Но кто-то из домашних Гафта
Под ножку кресла подложил.

Он вытер слой библейской пыли,
Гафт зелен стал, как огурец.
Открыл навскидку (как открылось),
Сюрприз! Миниатюра «Чтец».

Всего две строчки. Очень мило!
(Чернил на больше не хватило?!)
«Ошибка у него в одном:
Он голос путает с умом» (??)

А ниже неизвестный автор,
По пятнам видно, приняв чай,
Надряпал: «Чтец и декламатор –
Чужих извилин попугай.

А попугаю как артисту
Слабо добраться до корней,
Что, чем метафора цветистей,
Тем мысль бесцветнее за ней».

Какой дундук испортил книгу?!
Нельзя давать подонкам книг!
Веригой бы его по фиге,
Да нет ни фиги, ни вериг.

Сей пасквиль на гвозде эстрады
Не вырос в ржавчины слои,
Но в глубине души осадок
Остался, как плевок змеи.

А тут пришли посланцы к Инне
И учинили тарарам:
Мол, им его нужнее имя,
Чем ей. И даже дочерям.

Лишь в «Тёплом доме», как в Париже,
Талантом сможет он расцвесть…
А Инна им: «Талант – как грыжа,
Сам всюду вылезет, в ком есть».

В итоге, съев за чаем ливер,
Посланцы, пыл отдав торгам,
Договорились, чтоб Владимир
К ним приходил по четвергам.

Четверг! Какое совпаденье
Былых собраний и теперь!
«Гореть и гнить одновременно…»
Чушь! Он в мечту откроет дверь.

Взяв из стихов тоску сиротства,
Соль афоризмов и острот.
Насытит духом благородства
Весь Богом избранный народ.

В воображеньи воспаленном
Он из великих к ним на стул
Уже зовет присесть Лиона,
Чтоб палиндромами блеснул.

А что ж он медлит с подготовкой?
Поди, заждался «Теплый дом»!
Скорей пройтись по пыльным полкам,
Читать, читать за томом том.

Блок. Белый. Чёрный. Лец. Сатира.
Частушки. Фрашки. Бес хромой.
(Давно б расставил по ранжиру,
Не будь он занят кутерьмой).

А вот и первый среди прочих –
Андрей Андреич! Раньше им
Мог наслаждаться до полночи,
Как наркоман – глотая дым.

Нырнул в баллады с головою.
Разгрёб… Но что это такое?!
Что ни строка – то вопль и ложь,
Как платных плакальщиц скулёж.

Мудрилы, лабухи, тюлени,
Закланья судорги, моленья,
Пожар, бьют женщину, понос,
А ни сочувствия, ни слёз.

Он обратился к Пастернаку
(Согласно Божескому знаку)
И как бы с чистого листа
Проник в заветные места.

Там Мефистофель, съев картофель,
Швырял охапку русл в псалом,
Агонизировал за кофе
Свисток, дохлеющий в объем.

Стан любящий обдав мирами,
Свист, полночь, щелканье, горох
Ловили звездными цунами
Вселенной слёзы между ног.

И это гений с ликом лорда?!
(Сегодня он тянул едва
На составителя кроссвордов,
В куплет запрягшего слова).

Фу! Как старик, извлёкший снасти,
Владимир, глядя на улов,
Вдруг понял: он имел несчастье
Найти «пустыми тайны слов».

И этой пустотой нетленной,
Выше молитвы ставя стих,
Он упивался, как блаженный,
И содомировал других (?!)

Стресс от открытия такого
Его в отчаянье поверг…
И показалась  цель убогой,
И понедельником - четверг.

Он подошел к трюмо поближе
И обнажил живот по грудь –
Не видно было, чтобы грыжей
Талант вылазил где-нибудь.

Зато в глаза бросалась шея –
Обломок сплющенной трубы,
И рожа, как у Моисея,
Уже на финише ходьбы.

Желанен ли кому-то ныне
Он как хранитель и пиит
Ключа Кастальского в пустыне,
Что всех духовностью поит?!

Кто смехом вспыхнет, словно порох,
На кавалерию острот,
Неиссякаемость которых
В его извилинах живёт?!

(Не зря Лион из Галилеи
Считал за острый ум и глаз,
Что К;пуся он юморнее
В семнадцать с половиной раз).

Чтоб как-нибудь развеять тучи,
Полез за рюмкою в буфет
Но пить не стал. А  как же Тютчев,
Полонский, Анненский и Фет?!

Непреходящие поэты…
И каждый свой оставил след!
А ведь и он не хуже Фета
Писал в разгар расцвета лет!

Взял ручку. Вырвал лист тетрадный.
Включил для верности дисплей
Он сложит сагу для эстрады.
Писать! Иначе – воду слей!

Вот Ленский пал от пистолета!
А и сегодня был бы жив,
Не строй он из себя поэта,
Двух строк при этом не сложив.

А кто сложил (почти как Пушкин)
Уж не Коржавин ли Наум?
Хотя вполне возможно – Кушнер
Стихи, что вдруг пришли на ум?

«Какое небо в вышине!
Какое в травах совершенство!
Какая жажда в глубине
Нащупать робкое блаженство!
Не вспыхнет выстрел вдалеке,
Не вскрикнет ворон в зыбкой сини…
А жизнь висит на волоске,
Как желтый лист на паутине.»

Оставим нашего героя
Наедине с самим собою,
Поскольку дать ему совет,
У нас ума на это нет.

Годами, до прошиба п;том,
Творя, свободен, как такси,
Он был духовности оплотом
От Исраэля до Руси.

Так пусть читатели постарше,
Прочтя роман, признают вслух,
Что он – герой эпохи нашей,
А не, как я и вы, – лопух.

А – нет, мы будем бить баклуши,
Пить, красть, любить державный строй,
Чтобы куда смотрелся лучше
На этом фоне наш герой.

    Послесловие 

Пройдут эпохи круг почёта,
И их типический герой
Сводить с душой не будет счёты –
За неименьем таковой.

Он – индивид, анахорет.
Живёт, как бездна индивидов,
Комфортной жизнью аскаридов,
Облюбовавших интернет.

Еды, свободы – удавись!
Хотя в продуктах огородов
При массе собственных отходов,
Какая может быть корысть?!

А души позапрошлых предков,
Стеченье тайн неся с небес,
В нём тот же будят интерес,
Что непотребная салфетка.

Чёрт с ним, с потомком! Обнулю
Стремленье к философской фразе:
Я Музановского люблю
За всё его многообразье.

А окружи кольцом харит
Его, что красят и не вянут,
Так выйдет тот же индивид,
Который выше упомянут.

Служа неведенью, едва ль
Со мной идти захочет в ногу
Из грёз компьютерных в ту даль,
Где мы теснимся, слава Богу!
                2006 – 2010 г.