Владимир Музановский

 
     Предисловие автора

Владимир, друг, обидой не карай
Гиперболу, иронию, издевку,
Я на твоем горбу, пускай не в рай,
А в юность совершил командировку.

Так бесконечно ближнего любя
Его больнее всех обычно раним…
А стих я не с тебя писал, с себя,   
Чего не мог предположить заранье.

Из сельской школы выйдя в белый свет,
Возможностям не знал  конца и края;
С каким восторгом (и надеждой!) вслед
Учителя смотрели, провожая?!

Их подвести – разверзнется земля!
Ведь с той поры, как я уехал в Харьков,
Там, не крыльце, сидят учителя
И, словно дети, ждут моих подарков.

 
   Пролог 

Поэты – те же скоморохи!
Одно их может отличать –
Умение жителя эпохи
Типичный образ дать в печать.

Князь Игорь, Фауст и Корчагин,
Онегин, Гамлет и Чапай –
Проникни в кладези бумаги
И жизнь минувшую черпай!

Но, словно дом забитых ставен,
Пустой для  страждущих сердец,
Увы, героем не представлен
Столетья прошлого конец.

Его герой – не воин в поле,
Наоборот, как все свои,
Он должен отучиться в школе,
Потом закончить ХПИ,

Слегка влюбиться и жениться,
По всем НИИ распространиться,
Где, не найдя в науке тем,
Стать заниматься чёрт-те чем,

При этом будучи как личность
Одновременно погружен
В борьбу за правду, апатичность,
Искусство, пьянство, лень и жен,

Судьбой играя, как по нотам,
Топить воздержанность в страстях,
Не без напряга поработать
На всевозможных должностях.

Писать стихи, восстав от спячки,
И раритет готовым быть
На всю последнюю заначку
У ЧерномордикаR) купить.

R) Черномордик -матёрый книжный спекулянт в застойное время.

Сводить концы, носить обноски,
Душой быть полным, как футляр

А, может, это Музановский –
Природы гордый экземпляр?!

Чтоб уяснить, его во благе,
В беде, в работе и интим,
На сто рублей купив бумаги,
Мы, как сумеем, осветим.

А чтобы критик круторогий
Нас не бодал, от хронологий
Таить мы будем каждый акт
И путать вымысел и факт.

Так не спеши, читатель милый,
Поэму поносить, что в ней
Средь упомянутых фамилий
Нет замечательной твоей.

Нам всех из мира увлечений
Хотелось взять на карандаш,
Чтобы дойти до обобщений,
Да мимо брошен жребий наш.

 
      Глава 1. ХПИ
 (Харьковский политехнический институт)

Во дни правления Хрущева
Одетый в ситец и брезент
Был Харьков славен как ученый,
Поэт, рабочий и студент.

Несдавшийся номенклатуре
Не будучи угрюм и сер,
По интеллекту и культуре
Он – третий город в СССР.

И не отметить было б скверно,
Что львиной долей качеств тех
Двадцатитысячный (примерно)
Владел в то время политех.

Экстаза и астигматизма
Не вызывал, как Тадж Махал,
Но тонким флером романтизма
Любого околдовывал.

Здесь все возвышеным дышало:
Аудитории, и залы,
И КСМ, и проф-бюро,
И панорама ГОЭЛРО.

Езда в колхозы на арбузы
Или уборку кукурузы,
Борьба за нравственность, кружки,
Турниры, слеты, марш-броски,

Непримиримые собранья,
Мечты в уме и мысли вслух
Дерзанья, сопереживанья
Как и порядочности дух.

Здесь к каждой стайке первокурсниц   
Идейной бодростью гоним,
Кидался песнею негрустной
Зажечь сердца у них Слоним.

(Предтеча коммунизма Боря
Корзину ставил в коридоре.
Брось на тарелку пятачок,
Бери и жуй свой пирожок!)

А что еще студенту нужно
На каждый день и на века?!
Пожалуй, песня, вера, дружба
И два с повидлом пирожка.

Еще б студенту – разных знаний,
Чтоб не иссяк идей поток,
И убегал без колебаний
На службу переменный ток.

Да, чтоб встречался трижды на день
Непревзойденный рифмоплет
Акын стихов и песен Надель,
А он – что видит, то поет.

(Услышав звонкий смех Дермашки
Сравнит ее с цветком ромашки,
То восхитится, как «речев»
Энергетичный Сукачев.

Или заявит: - Оболончик
Присел на лошадиный кончик, -
И – Дядя Боря, отвечай,
Когда в буфете будет чай?!)

Без пафоса и без кокетства
Скажу, в культурные слои
Как Горький и Толстой – из «Детства»,
Так вышли мы из ХПИ.

И я, назад тому полвека
Рванул навеки из семьи,
Как мусульмане рвутся в Мекку,   
В далекий Харьков. В ХПИ.

Учен, умен, хорош по пояс
(А ниже пояса богат),
Готовый к бою, не готовясь,
В себе уверен, как солдат,

Флаг водрузивший над Рейхстагом,
Хоть необъятен был Союз,
Я с аттестатом, словно с флагом,
Любой мог взять без боя вуз.

А немка – Нина Кавтаради
(Богиня спереди и сзади!)
Сказала: - В выборе пути
Я дам совет, куда пойти.

Тебе вертеть не надо глобус,
Есть город Харьков, ХПИ,
А в нем стоит Электрокорпус.
Направь туда стопы свои.

Какие там грызут науки,
Не знаю. Я прошла ин.яз.
Но что у них нет места скуке,
Весь Харьков знает. Высший класс!

Первоапрельских, новогодних
Там вечеров такая власть,
Что рать студенческая сходит
С ума, чтобы на них попасть.

Ты остроумен, поэтичен
И гармоничен вечерам…–
(Как легок путь и романтичен,
Указанный «шерше ля фам»!)

И вот я в ХПИ. О Боги!
В моем неистовом восторге
Такой величины запал,
Как у бомжа, что принцем стал.

На службе Музам в вечном трансе
На вечерах, на конферансе,
На стенгазете «За эле»
Я весь замкнулся, как реле.

Души бурлящее волненье,
Находок всплески, смех, куренье,
Друзей искристый балаган:
Дубинский, Шульман, Зингерман,

Точилин, Надель, Крендель, Журин,
Гуревич, Фаустов, Гольдрин –
Все остроумные  до дури
И многогранны, как один.

Ниспровергатели рутины,
Монархи, чья пуста казна,
Мы каждый «вечер в Византии»      
Засиживались допоздна.

А после шумного сеанса,
Хохм накопив для конферанса,
Едва живые шли домой, –
Бойцы атаки мозговой.

А нерадивые доценты:
Штейнвольфы, бахмутские, центы
Считали, кроме их наук
Все прочее – порожний звук.

И вот на сессиях в мой невод
В дар от Психей и Терпсихор
Пошли лавиной «уд» и «неуд»,
Как раньше – в школе «отл» и «хор».

Я скис, стипендии лишившись,
В «Гиганте» потеряв приют…
Спасибо высек Вовик Лившиц,
Не дав мне бросить институт.

Он так чихвостил, что к учебе
Я стал лицом, а конферанс
Себе оставил в виде хобби,
Как  пьянство или преферанс.               

А год спустя подвел я друга,
Когда он с Любкой бросил жить,
Со всеми вместе поднял руку
За предложенье «Исключить».

Куда от угрызений денусь?!
Прости, дружище, не со зла!
(Тогда дурацкая идейность
Дороже дружбы нам была.)

Померкли в нашем храме фрески:
Дух рынка, словно Лобачевский,
Обматематил романтизм.
Прости, читатель, сей трюизм!


   Глава 2. Новый лишний человек

Любой, окинув беглым взором,
Увидит, автор в те года
Как раз, как лютик под забором
И рос, не ведая стыда.

Иное дело Музановский!
Интеллигентная семья,
Брат мамы – режиссер московский,
И утонченные друзья

Из мира рихтеров, шагалов,
Певцов, чтецов и скрипачей,
Себя хранящих для анналов
С утра до сумрака ночей.

В такой присущей атмосфере
Зрел наш герой, как сочный злак,
Не хуже, чем по крайней мере
Все тот же Боря Пастернак.

Ему б удариться  в искусства
По совершенству юных лет,
Но на пути в то время густо
Горел тревожный красный свет.

Препоны, недоразуменья
Цвели, куда ни сунься ты,
От поступле- до назначенья,
Как ядовитые цветы.

Пугаем пятою графою
По разумению семьи,
Звеня медалью золотою,
Он поступает в ХПИ.

Пять лет безоблачных на ЭМСе!
Герою сделали диплом
Бойль с Мариоттом, Джоуль с Ленцем,
Доливо -, Бонч -, Максвелл и Ом.

На крыльях красного диплома
Хотел рвануть в Балды - Курган,
Но был направлен (рядом с домом!)
В НИИ «Тяжпромэлектростан»,

«Тяжпром», когда туда попал он,
Прокатный стан готов был сдать,
Но в нем двух кнопок не хватало:
«Включать» а также «Выключать».

Активным будучи, как натрий,
Он проштудировал конспект,
Взял интеграл, умножил на три
И стану дал «зеленый свет».

За многолетний стаж работы,
И здесь нисколько мы не льстим,
Объектов он не меньше сотни
В эксплуатацию пустил.

Успехи группы, им ведомой,
По светлым мыслям в голове
Сравнимы были по объему
Со всем «Тяжпромом», что – в Москве R).

За достиженья разработок
Местком хвалу ему трубил
И место на «Доске Почета»
За ним до мая застолбил.

Народ избрал его культоргом,
Чтоб юморил, и все над ним
На вечерах его с восторгом
Смеялись в праздничные дни.

А т.к. красных чисел мало,
Чтоб будни чем- нибудь занять,
В «Тяжпроме» организовал он
«Клуб книголюбов» - вслух читать.    


Раскрою с целью поясненья
Коллизию тех давних дней:
«Потерянное поколение»
Нас звали те, кто нас умней.


R) Московский, а особенно харьковский, «Тяжпром…» были самыми престижными в стране.

В ученость впавшая без меры,
Учтя отсталость прочих стран,
Страна плодила инженеров –
Хоть пруд пруди, хоть океан!

Под голубыми небесами
Все жили жизнею двойной
И попросту терялись сами,
Какую сделать основной.

Одна – комфортна, как в утробе,
Без катаклизмов и стремнин,
Другая называлась хобби –
Ну, вроде сердца именин.

И хоть была в руках синица –
Живи, наяривай, плодись!
Мечта с глазами цвета ситца
Звала в заоблачную высь.

Восьмичасовую повинность
Отбыв, трудяга через шлюз
Бежал, спеша отдать невинность
Своей души служенью Муз.

Одни ложились под машину,
Чтоб ремонтировать кардан,
Другие лезли на вершину
Или срывались с Магадан.

А третьи – третьего искали
У вино – водочных дверей
И за распитием решали
Проблемы уровня царей.

А те, что «лотоса вкусили»
Поправ технический диплом,
И, в раже будучи и в силе,
В искусство лезли напролом.

Немало есть тому примеров,
Как выросли из инженеров
Искусств великие творцы –
С гнильем и пошлостью борцы.

Жванецкий, Масляков, Измайлов,
Задорнов, Инин-все свои!
Парнас стал просто филиалом
МИСИ, МАИ и ХПИ.

Владимир без сомненья тени,
В задорной находясь поре,
Пришел к служенью Мельпомене,
На первом курсе. В ноябре.

Успешно перевоплощался,
Но оказалось, драмкружок
Доверием не оправдался,
А вызывал все время шок.

Он с модой, будучи комсоргом,
Ведет идейные бои,
И по настольному пинг-понгу
Четвертый номер в ХПИ.

И среди первых на арене
Первоапрельских вечеров,
А режиссер его все время
Сует на роли фраеров.

То заставляет замдекана
Окрасить в серые цвета,
То оболванить хулигана,
То высечь рыцаря – жмота.

Тогда-то, как шестое чувство,
Его пронзила организм
Цель – режиссером быть в искусстве,
Как нас – построить коммунизм.

.     .     .     .     .     .     .     .     .     .    

Но в драме жизни (так бывает!)
Была коллизия: герой
То на работу опоздает,
То у него по срокам сбой…

И хобби стало, словно мина
Под Музановского: для всех
Куда главнее дисциплина
Им окультуренных утех.

С дня на день разных слухов облак
Тучнел, урочных ждя часов,
К тому ж его моральный облик
Не добавлял ему плюсов.

Трудяги таяли, как свечи,
А он горел огнем, как Гус,
Лишь бы не взваливать на плечи
Прямых обязанностей груз.

От института взяв, и КЗОТа,
Зарплату, чин, авторитет,
Всего две кнопки разработал
За 29 лишним лет.

И обе были на «Включенье»…
Иные спросят «Почему?»
А по прямому назначенью
Пахать когда было ему?!

Равняясь на Хемингуэя,
Стихами сеет, где прилип,
На свадьбы ходит как затейник,
Что не к лицу, тому, кто – ГИП.            

Меняет жен, как Прима – платья,
Смеется на политзанятьях,
Дает тлетворный прецедент
Как нелегальный диссидент.

Сам плюрализмом зараженный
Взбурлив трудящихся на нем,
Настроил оппозиционно
Руководителям местком…

Начальство вслушалось, и вскоре
В верхах «Тяжпрома» имярек,
Как и Онегин, и Печорин,
Был назван – «лишний человек».
 

  Глава 3. Незабываемый 1989г.

Беда обидою чревата:
Пропал любимый карандаш,
Накрылись должность и зарплата,
И хобби кануло туда ж.

Попав под сокращенье штатов,
В один из судьбоносных дней,
Владимир к сходке демократов
Пристал: оттуда даль видней.

Теперь не вспомнить: вспышки плазмы,
Грипп или гласность взмыли ввысь?
Но демократии миазмы
Вплоть до задворок расползлись.

В Москве, подняв пласты домкратом,
От почт, вокзалов до метро
Ходили толпы демократов
И густо сеяли добро.

Спеша ущучить власть совдепью,
Они, сплотив народ в одно,
То за руки возьмутся цепью,
То попу выставят в окно.

То рупором сложив ладони,
Чтоб слышно было в Вашингтоне,
Вопят, как сели на ежа:
«Эй, Солженицин, приезжай!»

А ихний лидер в знак протеста
Чудит, сполна залив уста:
То спляшет, то заснет на рельсах,
То в лужу свалится с моста.

КПСС сплоченным стадом
Рвалась пойти по баррикадам,
Но ей булыжников Урал
Для битвы не наковырял.
 
И мало, я б сказал, помалу
В итоге этих детских игр
Власть из-под власти ускользала
Почти без НАТОвских интриг.

Элита Бога возлюбила,
Без благосклонности Кремля
Стать во главе Попов Гаврила
Смог у московского руля.

По Киеву жрецы культуры,
Голодомор отмыв слегка,
Пошли сосать мослы Петлюры,
Махна, Бандеры и Стецька.

А в Харькове смотрели шире,
Как оказалось год спустя,
Посредством выборов решили
Дать бой зарвавшимся властям.

Зачем нам стенкою на стенку?!
Пойдем реформой – на застой,
А флаг Коротич с Евтушенкой
Возьмут подзолистой рукой.

Все, как один, собьемся в митинг!
Пусть знают, демократ – не винтик,
А полновесный гордый болт,
Умом не ниже, чем Уолт! R)

И началось! Экстаз, бурленье,
Кишенье, семяизверженье –
Все, позабыв про есть и спать,
Горели жаждой выбирать.

Смешались в кучу партократы,
Поэты, лекторы, кастраты,
Филателист, таксист, завсклад,
И каждый рвался в Аппарат.

Дабы не выскользнула ловко
Партократическая тля,
Лион разящие листовки
Распространял. По три рубля.

R) Уолт Уитмен – американский поэт.
 

В итоге, в списке кандидатов
Те застолбили имена,
Кого судили за растрату,
И от кого ушла жена,

Кто выпил больше всех бутылок,
Кто – отстоял очередей,
Кто был и есть душой курилок,
Гурфинкель – так как иудей,

Лауреат квартальных премий,
Борец за правду в ходе прений –
Отважный милиционер,
Неравнодушный инженер,

Сомнамбула, маньяк оральный,
Историк, прокурор опальный,
Ловец удачи и чинов,
А также дворник Иванов.

Когда достигли амбы споры,
То очевидно стало, что
Кричать «Долой!» умели хором,
А делать что – не знал никто!

У Чернышевского, что делать,
Узнав, Владимир всех сплотил,
И «Выбор-89» R)
Кого не надо победил.

В процессе пьянки офигенной
Союз рассыпался дотла
И Украина суверенной
В лучах Чернобля расцвела.

И, оприходовав свободу,
Зуд, сопли, вопли и навоз –
РУХ честно все раздал народу, RR)
Чтоб лучше каждому жилось.

R) «Выбор-89» - общественное движение в Харькове.
RR) РУХ – аббревиатура, расшифровываемая как Решительная Украинская Ходьба, партия люмпен-патриотов.
 
    Глава 4. Превратности свободы

Владимир в Аппарат назначен,
Чтоб отвечал на каждый чих.
Ну, а какой он аппаратчик?!
Он (по диплому) приводчик R).

 R) ХПИ выпускал инженеров по электрическим аппаратам (аппаратчиков) и по электрическому приводу (приводчиков).

И хоть по части бутербродов
В семье наметился обвал,
Уволился, чтоб пить свободу,
Которую завоевал.

Какое счастье быть свободным,
Когда возможности – рекой!
И можно смело где  угодно
Стоять с протянутой рукой,

И рыться в ящиках помойных,
И все продать, или купить,
Или на митинг беспокойный
За обещаньями сходить…

И если б не доели веник
И суп из старых одеял,
Он ни за что бы ради денег
Свободы свет не променял.

.     .     .     .     .     .     .     .     . 

Свобода! Где милее слово,
В каком отыщешь словаре?!
Она нужнее, чем корова,
И Новый Год в календаре!

К несчастью в каждом «эврибоди»,
Жизнь положившем на еду,
Огонь пленительной свободы
Имеет малую нужду.

И только гении культуры
Стремятся, как младенцу – мать,
Сквозь зубы челюстей цензуры
Глоток свободы людям дать.
 
Вредя изысканно тирану,
Взбурляют страждущий народ
То голой сиськой на  экране,
То сочиняя анекдот.

Поэты лбом таранят стенку,
И прочитав иной куплет,
«В России, - скажет Евтушенко, -
Поэт – не меньше, чем поэт!».

Держу пари: милльён – на гривну!
Для диалектики она
Сомнительна, непродуктивна,
Хотя и соблазнительна.

Допустим за свободу кто-то
Сгорел и дрыхнет без забот,
Но политического гнета
Собой успел расплавить лед.

И вещи, спавшие под спудом,
Казалось, мелки и малы,
Приобрели каким-то чудом
Значение новой кабалы.

Долги, разврат, раздрай, обломы,
Гримасы рынка, цены, грипп –
Все накатило снежным комом
И давит, как японский джип.

А из печати и с экрана
По духу бьют свободой слов
Душистый юмор Петросяна,.
Да брызги из ночных горшков.

И вот уже жрецы культуры,
Что ночью звали в битве пасть,
Наутро просят диктатуры,
Чтобы искусству не пропасть.

Так где свобода?! Заратустра,
А также прочие умы,
Куда, скажите, так искусно
Ребенка выплеснули мы?!
 

Иное дело – Несвобода!
Окинь окрестности природы
И ты увидишь, этот бес
Есть вечный двигатель в прогресс.

Лишь ей благодаря на свете
Имеем жизнь мячей и шин,
Любовь Ромео и Джульетты,
Полезный пар в котлах машин,

Асфальт дырявящие всходы,
Нестрашный атом для житья,
Благополучные народы
И свистопляску соловья,

Интеллигентность в жарком споре,
Смиренное гранитом море,
Алмаз – давления венец,
Семью по ЗАГСу, наконец.

Теперь сними ограниченья
И ты получишь в тот же миг
Цунами, светопреставленья,
Безмолвье, ржавчину и пшик.

Своими опытом и одой,
Читатель, смею утверждать:
Бороться нужно за свободу,
Но ни за что не побеждать!


Так я витийствовал, героя
Из тьмы фрустрации таща,
Когда в пришибленном настрое
Мы пили водку сообща.

Мой опус, словно тину в луже,
Поднял со дна свободы дух,
И, воспылав внутри, снаружи
Распетушил себя мой друг.

Как я посмел своим базаром
Поднять свободу на копье,
Когда Же д;Арк и Че Гевара
Жизнь положили на нее?!
 

Свобода – это сердцу отдых! –
И растворясь в досуге том,
Он вышел. Так идут на подвиг,
С поднятым гордо животом.

И правда, шанс дала свобода
Ему во время перемен:
Вчера был нищий, а сегодня
Директор фирмы. Супермен!

Две перезревшие кулемы
Спешат тебя боготворить,
С самим директором «Тяжпрома»
На равных можешь говорить.

Хозяйки фирмы и Володи
За сбытом книжек и статей
«О развивающейся моде
На недоразвитых детей»

Другое на уме имели.
(Как понял он на склоне лет)
И отвели для этой цели
Ему диван и кабинет.

Жить в рынке – не в социализме!
Тут нет гарантий никаких,
А все зависит от каприза
Твоих хозяев. Лишь от них.

И если ты, имея рейтинг,
Двух обцеловывать не смог,
Целуй замок на кабинете –
Конца карьеры эпилог!

Обжегшись на коварстве женском,
И, чтоб не влипнуть сгоряча,
На новом жизненном отрезке
Нашел мужского фирмача.

«– Есть ниша – кнопок нет в продаже, –
Сказал фирмач, – но есть завод.
А ты по кнопкам очень даже
Известен мне как групповод.
 
Девиз «Дорогу – демократам!»
Настало время воплотить.
Иди директором. Зарплату
Такую дам, что можно жить.»

Другой, учуяв тити-мити,
Пахать бы кинулся конем…
А он – на сходку: личный митинг
Теперь всегда будет при нем!

С утра приходят демократы
И, почернев, как антрацит,
Всем сообщают, что когда-то
У нас был сильный геноцид.

Народ, на жалости охочий,
Ту новость съев в один присест,
Рыдает, в судорогах корчась,
До ночи у рабочих мест.

А кнопок, как и прежде, нету…
И, сбросив маску, как прохвост,
Фирмач предстал апологетом
Авторитарных производств.

Оставшийся в житейском море
Без лодки, весел и ветрил,
Герой немножко режиссёрил
Шекспира в яслях №3.

Попутно с целью благородной
Решил движенье основать,
Но от помоек люд голодный
Не смог на это оторвать.

В конце концов за рынка ширму
Забился, словно в детство впал,
Открыл в своем чулане фирму
И «Букварями» торговал.

Так грустной песнею о главном
Затих его карьерный рост,
Но начинания и планы             
Не канули коту под хвост.


Мы видим по названьям улиц,
Кто в обществе оставил след:
Халтурин, Бабушкин, Засулич,
А Музановского там нет.

Пока. Но, не смотря на казус,
Чтоб неоплатный долг отдать,
Шлифуя фразу, словно вазу,
Мы повесть будем продолжать.
 (Продолжение следует)