Владимир Музановский продолжение

 

Глава 5. Пробы любви

Ах, годы, годы молодые!
 Вы, словно юбки, коротки!
И девы, телом не худые,
И члены на подъем легки!

И нету мыслей про карьеру,
Ешь, пей, влюбляйся – не могу!
Никто не портит атмосферу
Романтики в своем кругу.

Великосветские девицы
Шуршат ресницами и в ночь
Губ, полных сраму, вереницы
Манят, взывая им помочь.

Горячие о вкусах споры,
Последний ряд, ночной сеанс…
И Музанского в ту пору
Настиг любовный ренессанс.

Он окрылен решеньем ЗАГСа
Красив. По возрасту – Исус.
Он с Витой только что расстался,    
Забот семейных сбросив груз.

Свободен – хоть в Читу, хоть в Нальчик!
Семь лет осталось за дверьми…


Проба первая
               
Он был простой еврейский мальчик
Лет, эдак, двадцати семи,

Когда женился. Аккуратна.
Скромна. Умеет печь. Варить.
Стихи. Театр. На Солнце пятна –
С ней есть о чем поговорить.

Хотя звезд с неба не хватает
И не переплывала Волг,
У Виты – мама золотая,
А у него -почетный долг.
 
Его семья и все в «Тяжпроме»
Весьма одобрили ту связь…
Неделю ели мед в истоме,
Неприхотливо суетясь.

Потом вмешались в дело это
Спектакли, книги, худсоветы,
Реприз раздача и ролей,
Кропанье Од на юбилей.

Мечась в неистовом угаре,
Как босоногий – по стерне,
Он то на спевке, то на Заре,
То в ликах творчества, то вне.

И это все притом, что кроме
Искусств, с восьми утра по пять,
Как лошадь топчется в «Тяжпроме»,
Чтобы зарплату получать.

Супруга видит, глядя в оба,
Что вышла замуж невпопад,
Не за мужчину, а за хобби,
Которых в нем – на полк солдат.

И в части сладостных объятий,
Которых быть должно – горой!
Она в ряду мероприятий
Всего лишь пунктик сто второй.

Подруга: - Это все цветочки!
Не дай ему войти во вкус!
И вот рожает Вита дочку,
Чтобы отвлечь его от Муз.

Фиг вам! Талантами ведомый
Парит, барьеров он поверх
И только раз в неделю дома.
И этот раз – как раз четверг.


Четверг. Обычный день недели.
Не примечательный ничем
Для тех, кто жизнь свою не делит
На две. Не слушает речей
 
Ночных, зовущих к мазохизму.
А в ногу, не нарушив строй,
Спокойно рвется к коммунизму
С бутылкой, песней и сумой.

Увы! Сильнее, чем гельменты
Осилить пропасть в три прыжка
Стране мешали диссиденты,
Как постанавливал ЦК.

Они толклись в глуши московской…
А в Харькове - куда страшней
Зияли язвы: Музановский
И златогубый бард Пукштей. R)

R) Настоящая фамилия барда – Пшикштейн. Когда он сочинил песню «Газы в желудке»,восторженные
     поклонницы забросали его пуками цветов. В память об этом он взял себе псевдоним – Пукштей, без «н»,
     как у Прометея

Все ждали, что возьмут Пукштея,
Но не дождались. Он уже
Тогда был круче Прометея –
Певец масштаба Беранже.

А Музановский?! Тихий шельма!
Но, тонко метя в статус-кво,
Продукты нового мышленья
Так и сквозили из него.

Что настораживало многих?!
К нему стекались, как – четверг,
Шпиц, Берген, Каценнелинбоген,
Альтшулер, Шпиль энд Трахтенберг…

Для аморального растленья;
Ведь только он магнитофон
Имел и бардов песнопенья
На весь окрестный регион.

Очкарики и те, что в шляпах
От гнусной на ушах лапши
Искали в песнях непечатных
Отдохновенья для души.

То хриплым голосом, то сладким
Семь лет мурчал за бардом бард
Про хулиганов, их порядки,
Тоску, кораблик и Арбат.

Но генерал (как всем известно –
Умн, строен, властен и суров!)
Спросил: - А почему не песни
Советских композиторов?!

А если верный конь хромает
На переправу или мост,
То мы в четверге его поймаем
И с корнем вырываем конский хвост.-

Слух ошарашил домочадцев!
Альт – начал – шулера бояться,
Шпиц вдруг почувствовал энд Шпиль
Куда-то вставленный фитиль.

Уже иные в страхе зоны
«Четверг» похерить поклялись
Или, купив магнитофоны,
По катакомбам разбрелись.

И лишь одна из посещавших
Не испугалась. Свой портрет
И подпись «Вове от Наташи»
Ему вручила тет - а- тет.

Владимир маялся, цепляя
Дверных цепочек кандалы,
Но среди ночи не являлись
Стального Феликса орлы.

А он бы мог… И нам не сразу
Попалась книжка – клад страстей:
«Мы  энуреза и экстаза
Питомцы». Автор Г. Пукштей.

Непримиримый к произволу
Тот описал от А до Б,
Как без звонка и протокола
Он сам явился в КГБ.

Зажав рукою диарею,
Потребовал, чтобы оне
Не обижали иудеев,
А Музановского – вдвойне.

Обосрамленные отвагой,
Что КГБистам не дана,
Спросили: «А какие блага?
Или хотя бы ордена?!»

Пукштей заверил: «Я в Чикаго,
Как только попаду в струю,
Вас лучше доктора Живаго
На всю катушку воспою».

А всё ж Владимира умыли:
Когда он волю дал мечтам,
Ему с женой не разрешили
По ленинским пройтись местам.

За что Пукштей в известной книжке
Дал в каждом экземпляре стих,
Назвав за грязные делишки
"Интеллигенты в штатском" их.

Сказать, что Виту раздражали
Собранья, – вас не удивить!
Всех надо было для начала
Хотя бы на пол усадить

И вдохновенно слушать пленки,
И до утра не приседать,
Чай подавать, стирать пеленки.
Посуду мыть и убирать.

И потому, когда бывало
Он клюшку брал забить буллит,
Она твердила, что устала,
А так же – голова болит.

За этим кухни дух прелестный –
Паштет, форшмак и рыбий фарш,
Ему казаться начал пресным
И провоцировать демарш.

Сперва негласно и несмело
Явилась мысль в один из дней:
«А чем плоха соседка Элла?!
И неглупа и все при ней».

В ответ язвило альтер эго:
«Путана! Быт ее нелеп,
Тогда как Вита дышит негой,
Верна, и в доме – черный хлеб».

И тут же рвались, как петарда,
Слова поэта Эдуарда:
«От черного хлеба и верной жены
Мы бледною немочью заражены».

Как в КВНе скажут позже,
Хороший испохабив стих:
«Как много девушек хороших,
Но только тянет на плохих».

И запершись в укромном месте,
Он доставал из брюк портрет
И на Наташу как невесту
Смотрел, не экономя свет.

Портрет жене попался тоже
В осеннем выцвевшем пальто…
Подумала: «Такая сможет
Стать ей на смену, если что.

И даже, если будет выслан
Володя за магнитофон,
Она махнет как декабристка
За ним во тьму мордовских зон».

Шли шустрой черепахой годы,
Предвосхищая торжество,
Витала в воздухе свобода
И довиталась до того,

Что Вита, уважая в муже
Неординарность и разброд,
Во вторник босиком по лужам
Помчалась требовать развод.

Проба вторая

Стояла оттепель, как в спальне.
Распространялся книжный бум.
И вся страна была читальней,
А книга – как рахат-лукум.

Читали так, что мыслям – тесно!
В уме. Но каждый знал лопух,
Что есть театр – такое место,
Где вам читают книжку вслух.

А т.к. в чтеньи что-то было
От воркованья диких птиц,
Страсть к посещенью охватила
Большое множество девиц.

Театром заправляла Зара R).
(Не путать с Марой RR), что модней
Всех коки делала, и парни,
Наоборот, валили к ней).

R) Зара Тевелевна Должанская – руководитель народного театра при ХПИ.
RR) Мара – самая модная в Харькове парикмахерша. Работала в одном из корпусов ХПИ

Он напросился к Заре, ибо
Готов был к творческой среде,
И стал в театре том, как рыба
В негазированной воде.

Вальяжный, юмором не плоский,
Талантами неоценим…
Как Райкин с писаной авоськой,
Носилась Зара вместе с ним.

Его судьбы счастливый вектор
Спешит прорваться на простор:
Он на четвертый день – директор,
На пятый – главный режиссер.

Он сам на роли назначает,
Ко всем искусства Музам вхож,
Как вечер – сцену освещает,
Как утро – учит молодежь.

На сцене в ролях позитивных, –
Ни разу в роли подлеца. –
Сам выступает непрерывно
В «Театре одного чтеца».

Верхарн, Ружевич, Вознесенский,
Храмс, Мандельштамп, Аполлинерв,
Оглы, Заде, Форшмак, Успенский,
Есенин, Пфефер и Бодлер.

Кого он только не читает?!
И, подобрев на фоне зол,
Зал, млея, образы глотает,
Как-будто это фталазол.

Ему в Дворце Студентов тесно!
Окинув Харьков вдоль и вширь,
Распространяет лицедейство
На все ДК и монастырь.

И до таких глубин доходит,
К вершине храма Муз идя,
Что даже Зара стала вроде
В подошве обуви гвоздя.

И тут же о путях театра
Спор разгорелся, как война:
Он был за Данченка, обратно
За Немировича – она.

(В кругах чтецов и режиссеров
Вкушать мешают фимиам,
Как гениталии – танцорам,
Учителя - ученикам).

Он в еще большей эйфории
Дел горы выдал на гор;.
Подстригся. Вытер пыль в квартире.
Над головой повесил бра.

И размечтался жрец «культурин»:
А вдруг на хобби можно жить?!
Как Вишневецкий, Инин, ЖуринR)
Себя искусством прокормить.

R) Выпускники ХПИ. Простые инженеры, ставшие впоследствии инженерами человеческих душ.

Тем паче – Виты нету дома.
От Зары тоже прыгнул вбок,
Теперь осталось из «Тяжпрома»
Уйти, как в сказке – колобок.

Созрело тесто, печь дымилась…
Он кренделя готов был печь…
Но тут на голову свалилась
Наташа, о которой речь…

Он жег сердца глаголом в зале,
Кудряв, как Пушкин, был к тому,
И верил, что жену Наталью
Иметь сам Бог послал ему.

И с первых глаз в нее до боли
В один из давних «четвергов»
Влюбился. Кстати, мужу Коле
И в мыслях не желал рогов.

Наоборот. Топя в работе
И вожделение, и пыл,
На горло собственное плоти
Китайским туфлем наступил.

Ни глаз призывно не мозолил,
Ни добивался тет-а-тет,
И лишь одно себе позволил –
Носить в штанах ее портрет.

 
               
И вот, соря своей свободой,
Встречает, словно в первый раз,
Ее в столовке и в разводе,
И оторвать не может глаз.

В ней было столько романтизма,
Что и безликий свет окна
Преображала, словно призма,
В цветную радугу она.

Воздушна, словно опахало,
Лицом овальнее яйца,
Сверхсексуальность полыхала
Сквозь кротость юного лица.

В глазах – не просто искушенье,
Огонь любви пылает так,
Что он, дрожа от предвкушенья,
Спускает всех с цепи собак.

И хоть бурлил девятым валом,
Держаться не хватало сил,
Он в филармонию сначала
Невесту чинно пригласил.

Она ж, как истая москвичка,
Пиджак решительно сняла
И, строя ангельское личко,
Его за бороду взяла.
               
Позднее, став умней и старше,
Он скажет, съев запретный плод:
«По непорочности Наташа –
Марии-Девы антипод.

Она и фурия и фея,
Призыв на пир и на войну,
Дай Бог, не каждому еврею
Иметь подобную жену».

       
Слизав нектар за первый месяц,
Наш нововыявленный муж
Стал прозревать, с кровати свесясь,
Что не по силам выбрал гуж.

Приученный к порядку Витой
Он замечает за едой
Посуду, что стоит немытой,
Том Лорки под сковородой.

Валяется круглогодично
Как после браги и орды,
Повсюду полная наличность
Одежды, обуви, еды.

Он возмущен, как на закланье
Баран ведомый, словно тать,
Созрело острое желанье
Сложить все это ей в кровать.

Сосед советовал: «Короче.
Бутылку выпей вместо ныть,
И, растолкав ее в час ночи,
Скажи, вставай посуду мыть!»

Но он издерганность и бледность
Носил в себе, как луч – звезда…
(Проклятая интеллигентность,
Как ты вредила нам всегда!

Муж, незнакомый с Пастернаком,
Как только бабу занесло,
Покажет ей зимовку раков –
И сразу на душе светло.

А та под грубые аккорды,
Украсив синяками вид,
Идет в народ, торгуя мордой,
«Бьёт – значит любит» – говорит).

А в нашем случае: «Ну чё ты? –
В сердцах сказала Натали –
Да, вышла замуж по расчету,
Чтоб мужу Коле насолить.

А так как больше интереса
Мы не имеем вместе жить
И нету на тебя Дантеса,
Пора жилплощадь разделить».

Такие речи греют мало
И в доме Музановского
Смешалось все. Пошли скандалы:
Что, где, когда и кто – кого?

И эту рыжую Далилу
Владимир ненавидеть стал
С такой же страстью, как любил он,
И водружал на пьедестал.

    
Пришлось расстаться. Он из ЗАГСа
Буквально вышел без лица,
И штамп казался жирной кляксой
На биографии чтеца.

И вместо крыльев за спиною
Гарь голой правды ощутил:
При ней не то, чтобы двойною,
Одною жизнью он не жил.

Когда он шел, как с поля боя,
Она ему пульнула в  зад:
«Так это ж Коля нам обоим
Свинью в постель подсунул. Гад!»

Не долго думая, нахально
Рванула замуж западло
За криминального пахана
Обоим лемехам R) назло.

R) Лемехе – недотепа (идиш)

Узнав об этом, двое бывших,
Предчуя жареного дух,
Искать себе пустились нишу,
Пока не клюнул их петух.

Муж Коля влез в аспирантуру,
Ориентацию сменил
И стал писать литературу,
Как-будто он библиофил.

Успев с другой посочетаться,
Негласно смылся в Израиль,
Где, чтоб сильней маскироваться,
Весь загорел, как куры-гриль.

Второй со схемами расстался,
И с микрофоном тамады
На разных свадьбах ошивался,
Как заяц, путая следы.

Побыв до ночи в третьем браке,
Наташа утром развелась:
Пахан на воровство и драки,
Увы, давно потратил страсть.

Душой, мятежная, металась:
Москва, Крыжополь, Карадаг
И в ГДРе нарушала
Порядок в танковых частях.

И всюду громко поносила
Мужей ученые труды,
И нагло замуж выходила
Без свадьбы и без тамады
               
И под конец осуществила
Мечту: увез ее олим,
Которого она склонила,
На ПМЖ в Ерусалим.

Здесь, вняв словесному поносу,
В ключе обычаев страны
На Колю стряпала доносы
И в щели тыкала Стены.

А параллельно насолила
И Музановскому сполна:
Кроссворд из «Умника» решила
Быстрее, чем его жена.

Не раз Владимир в Рамат-Гане
Гадал, устав метлою месть:
Зачем навеки быть врагами?
И что толкает жен на месть?

К примеру, в пику разным стервам, 
Живут втроём и все дружны:
Он, муж второй супруги первой
И первый муж второй жены.

И мысль на черепках античных
Он начертал, пойдя в музей:
«Нельзя жениться на москвичках,
Когда особенно – еврей».

   Глава 6. Разброд и шатанье

В те годы пресса с интересом
Не освещала в СССР,
Что не обходятся без стресса
Ни Бог, ни царь, ни инженер.

Герой, обжегшийся на женах,
Пав от крапленых ядом стрел,
На женщин, как на прокаженных,
Глазами красными смотрел.

Классический «облонский хаос»
Слаб осветить ту канитель:
В мозгах Владимира смешались
Работа, хобби и постель.

Друзья в «Тяжпроме» на болото
Фрустрации стелили гать:
«Опомнись! Качество работы
Над кнопкой может пострадать!»

Потеряный, как поколенье,
Он тёк…но, к счастью, среди сук
Отцовогамлетовской тенью
Витал Лион, наш общий друг.

Увидев штамп, воскликнув «Ох ты!»
Дал телефончик, где жила
Одна девица. Эстертохтер
Ее фамилия была.

Умна, красива, вдохновенна,
Свежа от пяток до бровей,
Характером – одновременно
И стрекоза, и муравей.

Безмерно любит Пастернака
И сельдерей на грядке рвать,
Пять «Д» для уз имеет брака R)
И грудь с двуспальную кровать.

Но спрятал номер в долгий ящик
Наш озабоченный балда.
Для ценностей непреходящих
Хотел сберечь себя тогда.

R) Оду пяти «Д» читайте в «Провинциальных одах» автора.

И – к стихотворному запою,
Чтоб вдохновение иметь
Над летаргической толпою
Неробким пингвином взлететь.

Лишенный тяги к формам женским,
Которых плен обращен в тлен,
Он упивался Вознесенским,
Как молодым Рембо – Верлен.

Но рейтинг, без вести пропавший,
Поднять - что оседлать орла:
За катаклизмою с Наташей
Эпоха целая прошла.

В тех клубах, где когда-то тесен
Для всех желающих был зал,
Сегодня он неинтересен
Тем, кто тогда его лизал.

И публике его – девицам –
До безобразья всё равно,
Что аист в небе, что синица,
Что Вознесенский, что гавно.

Кто виноват? И в чём причина?
И на кого повесить иск?
Кентаврки, стриптизёрши, гимна-
сточки, а может, санфранциск?! R)

Кимвал упал на душу камнем
Не оттого ли, что амбал
Потрогал музыку руками
Или Шагала обшагал?!

Кто птичек выпустил из клеток,
Ответьте вслух Борис и Глеб!... RR)
И не дождавшийся ответа,
Он сел на воду, рис и хлеб.

Сизифом года два пытался
Вскатить валун на небосклон,
Пока в жилетке не попался
Лионом данный телефон.

R) Персонажи произведений Вознесенского.
RR) Вознесенский запрещал трогать музыку руками, выпускать птичек и обшагивать Шагала.

Он позвонил ей: «Приходите!»
А сам подумал («молодца!»):
«По крайней мере, будет зритель
В «Театре одного чтеца»».       

    Глава 7. Лион

В застой был Харьков славен «Триом»
На весь окрестный регион:
Госпром, Шевченко с коллективом на пьедестале
и Лион.

Лиона знали все и всюду!
Он вхож был в каждый двор и дом
От синагоги до ОРУДа
Гореньем творческим ведом.

Любая очередь, тусовка,
Концерт, спектакль, базар, вокзал,
Толкучка, давка, потасовка,
Музей, архив, читальный зал –

Среда Лиона обитанья.
Со всеми песни он поет
Или восторженным читаньем
Поэтов карму создает.

Причем понос энтузиазма
В нем был такой, как-будто в щель
Все катаклизмы рвались разом
Вулкан, цунами, смерч и сель.


Лион бежал быстрее лани
Не потому, что дождь и снег,
Естественное состоянье
Его натуры – спешка, бег.

По ходу спешки, после смены,
Покинув на ходу трамвай,
Он массу дел одновременно,
Вершил, как Цезарь. Юлий Гай.

В музее проведет беседу,
В Лекторий наскоро войдет,
Где, будучи «высоцковедом»,
Об оном лекцию прочтет.

Черкнет заметку в стенгазетку,
Зайдет за мерзлым хеком в ЦУМ,
Поплачет с Надсоном в жилетку,
Поднимет с Мелеховым бум R).

И тут же купит Гумилёва,
Ахматову, Пастернака,
Драча, Коржавина, Светлова,
Самойлова и Маршака.

Сравнит Монтеня и Монтана,
Их восхитится ремеслом,
У пересохшего фонтана
Облапит «Девушку с веслом».

Отыщет как сверчка за печкой
Аматора по бересте,
Споет о вечном с Заплюйсвечкой RR),
Всех обзвонит для новостей.

    R) Мелехов Толя – литератор, друг Эдуарда Лимонова.
    RR) Заплюйсвечка – харьковский бард

А после полночи зайдет он,
Чтоб сочинить куплет со мной –
Так каждый день после работы
Он возвращается домой.


Его подруга жизни Элла
Подруг по ХПИ имела
И этот женский батальон
Пристроить должен был Лион.

Благодаря его атакам
Была поднята целина.
Из необретших узы брака
Не тот момент была одна.

Узнав с присущим чувством локтя,
Что Музановский холостой,
Лион взял фото Эстертохтер
И убежал, как Лев Толстой.

Ходил по клубам и тусовкам,
На стадион и на пикник,
По всем трамвайным остановкам,
Где люд в часы толпился «пик».
 
По магазинам и базарам,
Чита- и ожидальным залам,
Колхозам, стройкам и ГАИ,
П/я, НИИ и ХПИ.

И из портфеля в каждом месте,
Портрет достав, под нос совал:
«Вот Музановского невеста.
У них любовь – девятый вал!»

Её ж звонками изнурял он,
Чтоб ради приза в спортлото
Она пять «Д» не растеряла
Нигде, ни с кем и ни за что.

И Музановского при встрече
Знакомых (и не очень) рать
С подачи брачного предтечи
С женитьбой стала поздравлять.

Напор на психику неистов
И плюс фиаско как артиста
Мозги застлали, как туман,
И он решился на роман.

От одного он слышал типа,
Что люди ходят под венец
По страсти, по стереотипу
И по расчёту, наконец.

А по статистике сердечной
Так выходило: в городах
Два первых брака – быстротечны,
А вот последний – навсегда.

Стереотип был с Витой, раньше,
И утонул в глуши болот,
Брак по большой любви с Наташей,
Опять же, вылился в развод.

Всё совпадало. Значит квоту
Не исчерпал до шабаша.
Да вот, жениться по расчету
Не соглашается душа!
 
Глава 8. Проба третья.

Назло ему присущей лени
Два года тратил свой досуг,
Чтобы в борьбе своих сомнений
С ее достоинствами вдруг

На сцену вышел победитель,
Внезапный, как аппендицит…
А сам с бугра взирал как зритель
Любовь ли дружба ль победит.

Уже концерты, и спектакли,
И гастролеры, и кружки
Стократно выпиты до капли
И переслушаны стишки.

Уже Лиона вся планета,
Встречая на день тыщу раз
С ошметками ее портрета,
Воспринимала матерясь.

А та на грани сил и пыла,
Конца не видя и не ждя,
Начало женское давила,
Желанья соком исходя.

Но спутник вместо предложенья
Лишь ходит поперек и вдоль
(Ни слова, ни телодвиженья!),
Как лицедей, забывший роль.

В нем мысль, не спя, как на работе,
Давала всякий раз понять,
Что жен менять, в конечном счете,
Что неприятности менять.

А если нету в ком либидо,
Тот после оперы «Аида»
Ситром подругу угостит
И до метро сопроводит.

Напротив оперы в те годы
Стояла дверь в Дзержинский ЗАГС
И Инна вместо «о погоде»
Сказала к месту пару фраз.

«Вот, если расписаться завтра,
Три праздничных сольются дня:
Брак, Женский день – 8 Марта
И день рождения меня».

Хоть Вова не был жадным поцом ,
Смекнул,с её приходом в дом
По трём событиям придётся
Лишь раз устраивать приём.

Оригинальность перспективы
В нем разбудила дух лихой…
Восьмого в ЗАГС повёл ретиво,
Тогда ещё не выходной.

Спустя (в нирвану) четверть века
За рюмкой крепкого ситро
Они отметили по вехам
Совместной жизни серебро.

Со всеми «Д» и духом чистым
Она пришла к нему домой
Не молодым специалистом,
А совершенною женой.

Красива с виду и с изнанки,
С очами, жгучее сахар,
И плодородна, как фламандки,
Которых  воспевал Верхарн.

Она платила, не торгуясь,
Ему любовью день за днем,
И вспомнил функцию лихую
Вулкан, потухший было в нем.

Раз в год она рожала дочек,
Раз в день ходила в гастроном,
Как лето, заменял им Сочи
С успехом загородный дом.

По инженерным жили меркам.
И, видя скромность их еды,
До слез сочувствующий Шкверкин
Стал сватать друга в тамады.

Тот залупился: «– Я любитель!
Спектаклей автор и творец,
И меломан, и осветитель,
И, по большому счету, чтец!» 

(Примерно в это же мгновенье,
Не выдам, выпивая с кем,
И я столкнулся с предложеньем,
Уйти в искусство насовсем.

Тогда гордился я, по свету
Неся ответственность свою,
Тем, что вношу в ракету лепту,
И тем щит Родины кую.

Поскольку в наше время шоу
Никто с жар-птицей не ровнял,
Чудить затейником дешевым
Я непрестижным посчитал).

Но Шкверкин – в свойственной манере:
– С таким талантом для людей
Ты будешь, как среди «сальерей»
Великий Моцарт. Амадей –

И Инна, не сходя со стула,
Не преминула намекнуть,
Чтоб состояться как акула,
Нельзя в пучину не нырнуть.

И сдался он. Речёвки, шутки,
Забавы, тосты, карнавал,
Еды обилие в желудке,
Что тоже входит в ритуал.

Лаская душу, глаз и ухо,
Он – гвоздь программы и стола…
Любая свадьба, как пир духа
И плоти для него была.
 

Светясь анфасом, как прожектор,
Он приносил такой калым,
Что сам тяжпромовский директор
Не в силах был тягался с ним.

У вас еда – картошка с луком,
А на столе у них с утра –
Сыры Великого Бурлука,
Горбуша, семга и икра.

У вас – неясность перспективы!
Им жизнь казалась на века
Безоблачной, и справедливой,
И легкой, словно облака.


На теле-, радио, и в прессе,
Скандалом радуя народ,
Ползла пахучей жижей песен
Мадам, которая гниет.

И под гитару Розенбаум,
По-сатанински правя бал,
Чиряк прокусывал зубами
И по ушам размазывал.

Варяги ныли под фанеру,
Сгущая тьмы потенциал…
Но флер духовной атмосферы
В стране его не волновал.

То в эйфории, то в экстазе
Дерзает, пробует, творит…
Любую свадьбу в светлый праздник
За ваши баксы превратит.

В Москве «Советская культура»
Чуть не дала о нем подвал,
Чтоб каждый Крендель, Инин, Журин
Прочел и позавидовал.

Немало «тамадей» на свете,
Но лишь себя он мог тогда
Так рекламировать в газете:
«Я – тамада! Вот это да!».

   Глава 9. Кризис жанра

По всем законам жанра пьесы
(А жизнь всегда была игрой)
Сменяются блаженством стрессы,
Удачи – черною дырой.

И, чтоб не кончить на помойке,
Крестись, пока не гранул гром…
Пришел бульдозер перестройки
И ускоренья в каждый дом R)


         R) Подо мной подруга Зойка
            Делает движения:
            То ли хочет перестройки,
            То ли  ускорения.               
            (Частушка, 1987 г.)


От сумасшествия свободы
Сбывались, как забитый мяч,
Мечты и чаянья народа
По части телепередач.

Из всех важнейшим стало шоу.
Культуры сферы охватив,
Оно ходило по-большому,
Распространяя лейт-мотив,

На взгляды, темы, перемены.
В искусстве новые слова
Сказать спешили шоу-мены,
Такие – Листьев и братва.

Один затеет состязанье,
Собрав дебилов коллектив,
Кто первый девушке натянет
На голову презерватив.

Другой, приплывший из глубинки,
Взяв тему задницы себе,
То гвоздик дернет, то сурдинку
Воткнув, дудит, как на трубе.

А третий, бросив за «Лох-Несси»
Нырять с охотой и сачком,
Покажет бурные процессы,
Что снял в сортире сквозь очко.
               
Влад Листьв день и ночь глумится
На всех каналах: стыд, позор!!
Кончают пятый класс девицы,
А не брюхаты до сих пор.

И Алла соловьем на ветке
Не устает от счастья петь,
Чтоб малолеток - на таблетку!
И тут же каждую иметь.

А те, что в студии собрались
(И вместе с ними вся страна)
Смеялись, хлопали, рыдали
По мановенью «шоу-мна».

С известной долей скептицизма
Вникал Владимир в шоу суть
И примерял, для тамадизма,
Что можно было б почерпнуть.

Себя ровняя на Га Ноцри,
Был горд и удовлетворен,
Что подчинять поток эмоций
Народа первый начал он.

В мгновенье ока этим шоу
Былых устоев идеал,
Как Бонапарт – при Ватерлоу,
За нравы битву проиграл.

Сгорел во вспышках фейерверков
Синдром запретного плода
(Учуяв жареное, Шкверкин
Рванул в Германию тогда).

ЗАГС перестал владеть заветной
Путевкой в половую жизнь.
И график свадеб незаметно,
Но бурно покатился вниз.

Не попрекаемый бездельем
Вдруг замечает наш герой,
Что Инна кормит их шрапнелью
Заместо сэндвичей с икрой.

Он каждый день – пять объявлений
В газету «Харьковский Курьер»,
Но вместо сладких предложений
В ответ ему приходит…пшик.

Ему бы рвать бы, да метать бы
И не во сне, а наяву.
Но кончен бал. Собачьи свадьбы
Одни остались на плаву.

И тут, чтоб лодка уцелела
В житейском шторме среди скал,
Жена на весла смело села,
Как Евтушенко наущал.

Верней схватилась за иголку,
Как за соломинку – балбес,
Чтоб шить носки, трусы, футболки
И куртки с выдумкой и без.

И столько их тогда нашила,
Что нарядила всю страну.
Спасибо ей, и нам хватило –
Меня одела и жену.

Лиона тоже не забыла:
Чтоб к интифаде был готов,
Передала в Израиль мыло
И 18 пар трусов.

Лион поныне носит сменку,
Трусы нужны, как прежде тут.
Но, правда, дыры на коленках
Их древний возраст выдают.
 
      
   Глава 10. Исход

Придумав Еву и Адама,
Господь воткнул им в гены код,
Чтобы потомков Авраама
К зиме тянуло на исход.

Портных, ученых, сталеваров,
Шахтеров, токарей, врачей,
Распределителей товаров,
Певиц, поэтов, скрипачей…

Где б не был кто из них: в Европе,
Биробиджане или в Чопе –
Всех доставала из даля
Обетованная земля.

Обетовал во время оно
Ее (хоть коз паси, хоть сей!)
Отбившийся от фараона
Со всей мишпухой Моисей.

И вот на Инну, словно гиря, –
Тень Моисея в полный рост.
А для Володи ностальгия,
Ну, как пришей кобыле хвост.

И каждый день в квартире драма,
Ведь на ее резоны он
Все «нет» и «нет» твердил упрямо,
Как и в Египте – фараон.

Она: – Здесь голод и разруха,
Культура гаснет, как свеча,
Повсюду жабы, мошки, мухи,
Нарывы, тьма и саранча.

Здесь нас не любит государство,
А там – заботится оно.
По сути дела Божье Царство
В реальный быт воплощено. –

А он не менее умело
Менял на минус каждый плюс:
– Израиль – дом для престарелых,
А я стареть не тороплюсь.

К тому же выглядит туманной
Проблема корма для корыт.
Я не хочу питаться манной!
Я этой кашей с детства сыт!

– Но мы здоровьем небогаты,
А там врачи – как на показ!
– Да там же наши гиппократы,
Что убежали раньше нас.

– Ты снова станешь тамадою,
На весь Израиль знаменит.
– Опомнись! Не с моей балдою
Освоить тамошний иврит! –

Два года с гаком препирались,
Пока не сгинул интерес…
От мух нарывы рассосались,
Назначил пенсию собес.

Существование влачили…
А в Хайфе не дремал Лион.
А он куда красноречивей,
Чем Моисей и Аарон.

Он сочинил письмо – на диво!
Явив свой неуемный нрав,
И всех эстеток Тель – Авива
Оббегал, подписи собрав.

И к Музановским утром рано
Как бы обметано тесьмой
На улицу Ромен Романа
Приходит авиаписьмо.

«Шолом, Владимир! Коллективно
К вам обращаются с мольбой
Интеллигентки Тель–Авива
И прочих мест, само собой.
Вы  там наслышаны, не так ли?!
Что жизнь тут очень хороша,
Но ставить некому спектакли,
Которых требует душа.
Ловить волшебные мгновенья
Мы собираемся в кружок,
Читаем вслух стихотворенья
И чтим поэтов этих строк.
Но, невзирая на готовность
Нести искусство в каждый дом,
Не повышается духовность,
А если – даже, то с трудом.
Тому виной не выбор темы
(Нас местный критик уверял),
А потому, что нет системы
Подать искусно матерьял.
И тут судьба нам улыбнулась,
Как в кинофильме – Фантомас,
Лион явился из Афулы,
Чтоб нарассказывать о Вас.
Теперь мы знаем Музановский
Как режиссер буквально маг
И в ярких монопостановках
И в легендарных «четвергах».
И поняли из разговора,
Что в недрах Вашего лица
Найдем поэта, режиссера
И декламатора – чтеца.
А мы (Вам скажет каждый Хаим)
Одну имеем в жизни цель:
Навеки покорить стихами
Весь необъятный Исраэль.
Летите к нам без опозданья,
С огромным нетерпеньем ждем.
P.S. Придумали названье
Проекту. Как Вам – «Тёплый дом»?


Слезой, незваной, как ангина,
Умылся, спрятал лист в тетрадь
Своих стихов и тихо: «Инна,
Пора пожитки собирать».

Казалось, воспылай соломой
И «Оду к радости» пиши,
Но рухнула, как в невесомость
Плоть изождавшейся души.

Иннеса – в слезы. Дети – к маме.
Друзья камнями из пращей
Слетелись, якобы на память
Взять кой-чего из их вещей.

Лион пошел звонить по людям,
Мол, Музановский с бородой
Уже в пути и скоро будет
На свадьбе сына тамадой.

Они еще не знали, стоя
Перед судьбою в неглиже,
Что десяти пожаров стоит
Один отъезд на ПМЖ.

Пройдя чиновников интриги,
Белье, посуду, эксклюзив,
Магнитофоны, пленки, книги
В два теплохода погрузив.

Взяв документ на вывоз кошки,
В трусы серебряные ложки
И брошки с баксами зашив,
Собрали выпить коллектив.

К хоть привыкли алитеты
Рвать напрочь сеть родных корней,
Уехать из менталитета
Как вышло, во сто крат трудней.

Сначала каждого собрата
Он попросил с лицом истца,
Чтобы народным демократом
Его считали до конца.

Затем поведал, поражая
Пришедших на а-ля-фуршет,
Что дочки с Инной уезжают,
А он обратно сдал билет.

Здесь скоро выборы, добавил,
И было б странно, если б он
Свое движенье не возглавил
И не нанес властям урон.

Когда напутствия благие
И тосты кончились у блюд,
Пришла на кухню ностальгия,
Как неприкаянный верблюд.

Оставшись с мыслями своими
И навалившейся тоской,
Пошел Владимир нелюдимый
По направлению к Сумской.

И ноги сами не к Госпрому,
Не к блеску зеркала струи,
Как пьяницу – к ларьку пивному,
Его примчали к ХПИ