Каменная чаша

 
Дело мастера боится (Пословица)

Как лет триста назад, а быть может и боле,
Жил в Москве именитый да капризный боярин.
В черном теле держал он крестьян на неволе,
Да уделами правил, как грозный татарин.
А деревень у барина — оком не счесть,
Крепостных душ невольных — потерян и счет.
На Урале седом, где Загорские кручи,
Добывали шахтеры руду в рудниках.
Грызли горные недра, копали до тучи,
И точили каменья в тяжелых трудах.
Что боярин велит, как рука замахнется —
Исполняли безропотно, спины горбя.

Был Игнат среди них знаменитым умельцем,
Да состарился дед, ослабела рука.
Передать свой удел он замыслил младенцу —
Васятке-внучку, чтоб наука жила.
Обучал его грани резцом выводить,
Шлифовать самоцветы, ловить их красу,
В благородных каменьях узоры будить,
Что природа вплела в вековую росу.
Коль давал им приказчик работу лихую,
Дед Игнат за резцы приниматься спешил.
Внук же Вася вникал во науку святую,
Тайны каменных жил всей душой полюбил.

Ребятишки чужие играют во поле,
Без забот и маеты бегут на простор,
Ну а Вася впотьмах, не мечтавший о воле,
Вырезает на диво волшебный узор.
Спесиво приказчик барский указы твердил,
Хоть в каменьях заморских ни смыслил ума.
Вася спорить пытался, да не было сил —
Не рабу прекословить, где доля — тюрьма.
Не кипела в груди от работы отрада,
Горько плакал малец, да смирялся пред ним.
К семнадцати годам, расправивши плечи,
Стал Вася великим, как дед, мастером.
Для барской утехи, с утра и до вечера,
Из камня фигуры тесал топором.
Сделал бы краше, когда б не неволя,

Но барин доволен, пред светом гордится.
Хвалился друзьям: «Такова моя доля!
Нигде на Руси с этим бы не сравниться!»
Но молвил один из боярских гостей:
— Сработан сей камень прилежно, не худо,
Да только не вижу я дивных затей.
Мои мастера прислали мне чудо:
Из яркого рубина высечена чаша,
Цветком расцветает под ясным лучом.
Листок изумрудный — вся гордость наша,
И ножка агата горит маяком.
Там жилки струятся, как живые во поле…
Колдовство применили, бают в народе!
«Не способны твои сотворить это чудо!» —

Уязвлён был боярин речами гостей.
И решил он мечту воплотить отовсюду,
Вслед отправить приказ для лихих новостей.
Во Загорские горы, в селенье лесное,
Полетела стрелой государева весть:
«Высечь чашу царю, да творенье такое,
Чтоб цветком расцвело, каковых и не счесть!
Каковых не видали в широком приволье
Не топтал ни один их безвестный народ.
А наградой за труд — долгожданная воля,
Где для вольного сердца открыт небосвод».
Как услышал Васятко про волю святую,
Так забилось в груди, зашумело в ушах:
Неужто дождётся он долю другую,
И покинет дед старый неволи сей мрак?

Собрались мастера на совет кручиниться,
Истомлённые думой, со страхом в глазах:
«Нам с задумкой такой вовек не сродниться,
Мы погубим себя в этих грозных делах».
Тут приказчик спросил со спесивой усмешкой:
«Может, старый Игнат за резцы подсобит?»
Отказ держал дед пред наглым приспешником:
«Стар я стал и немощен, разум забыт».

Вдруг Васенька молвил: «Возьмусь я за дело!» —
И шагнул из толпы, побеждая свой страх.
Оценил его мытарь ухмылкою смелой:
«Не мытьё это ложек в господских сенях!
Тут старцы седые от страха бледнеют,
Не чета ты безусый таким мастерам.
И они пред боярином слово не смеют,
Не под силу диковинка их топорам.
Разгневаешь барина — сгинешь в опале,
А сработаешь чашу — вспыхнет впотьмах».

Но ночами Васятко отдавался печали,
Всё ходил по дубравам в тяжёлых думах.
Он искал тот цветок, что не ведом был людом,
Только не было чуда в зелёном бору.
Вот приходит домой он с  тоской и испугом
Словно каменный идол, застыл на юру.
Сон не брал молодца, думы чёрные вились:
«Где найти мне цветок, чтоб исполнить указ?»
Видит дед, как надежды внучка помутились,
Как сжигает его этот барский приказ.
 
«Не спится, внучонок, тебе оттого ли,
Что думу задумал совсем не по силам?
Слыхал я от дедов про древние доли,
Что скрыты под горным уральским настилом.
С тех пор протекли и века, и года,
Как в недрах земных, где много потоков,
Живёт дева гор, ледяная владычица,
Хозяйка каменьев и дивных чертогов.
Раскинулся в тех подземельях цветущих
Её несказанный, диковинный сад.
Там стебли из яшмы и роз кряжей сущих
Вдоль каменных тропок рядами стоят.
А посреди сада — из ярого камня,
Цветёт небывалый гранатовый цвет,
Листы изумрудные манят лучами,
И ножка агата хранит его след.
Внутри того цвета — алмазная искра,
Топаз нежно-жёлтый её обрамляет...»
«Вот так бы увидеть ту чашу лучистую! —
Васятко в мечтах пред собой восклицает. —
Увидеть хотя бы единым бы оком!»
Да только старик отвечает сурово:
«Кто к деве пойдёт в подземелье глубоком,
Назад не вернётся к дыханию крова.
Владычица манит к себе мастеров,
Тех юношей, кто к познанию мчится.
И хитрому делу средь горных миров
Обучит, чтоб свет мог из камня струиться».

Погасла заря, ночь безлунная млеет,
Васятке впотьмах не до сладкого сна.
Лишь утро проснулось и небо светлеет,
Ушёл он туда, где гора казнена.
К далёкому прииску путь его вился,
Мечтал он тайком прокрастись в этот сад,
Увидеть цветы, чтоб чертог озарился,
Да так, чтоб Хозяйки не встретить оскал.
А после — вернуться к родному порогу,
И чашу глухую из камня иссечь,
Разбить крепостную, глухую тревогу,
Себя и дедка от неволи сберечь.

Вот день наступил, солнце выплыло в небо,
А Вася из шахты назад не идёт.
И дед опечалился: «Где бы он не был?..»
И плачет Игнат, и на помощь зовёт.
Искали гуртом парня в каменных норах,
Да только устали, не высмотрев след.
Заплакал старик на уральских просторах:
«Я сам виноват, что накликал сей бред!
Зачем рассказал я про тайную шахту?
Про горную деву да каменный цвет?..»
«Сам внука послал я на верную гибель,
В бездонную, чёрную, горную обитель!»

А люди шептали: «Погиб там парнишка,
Видать, недалёк ещё был он умишком.
Во сад к государыне горной попал он,
И сгинул навеки в подземных оралах».
Приказчик же барский, от злости хмелея,
Всё требует Васю к себе на расправу.

И в шахту глубокую отрок спустился,
Шёл долго во тьме, наконец, утомился.
Присел отдохнуть, на мгновенье зажмурился,
И вдруг перед ним лик земной расступился.
Семь стен вековых в тот же миг растворились,
Потоки небесного света разлились.
Рубиновые звёзды пурпуром сияют,
Лазурным светом чертог освещает.
Там высятся сосны зелёным сапфиром,
И травы на диво увенчаны миром,
Колышутся мягко хрустальные кущи —
И девица вышла из каменной гущи.
Одежда на ней марказитом отлита,
А косанька длинная жемчугом свита.
Венцом из топазов чело украшалось,
И оком тигровым на чреслах спускалось.

Застыл добрый молодец, взор приковавши:
«Позволь мне, царица, во сад твой вошедши,
На каменный цвет поглядеть хоть немного,
Авось меня  покинет тревога,
Авось и я высеку чашу такую!»
Улыбкой одаряет девица лесная:
«Коль страха не ведаешь — путь открываю,
Пойдём, покажу я красу вековую.
А то, что в народе болтают премного
Мол, люду отсюда закрыта дорога —
Не верь тем словам, уходи, коль захочешь,
Не беспокоит  тебя пусть тревога.
Люди отсюда уходить не желают,
Они эту дивную сказку латают,
Сами руками красу созидают».

«Не знаю я страха, ученье мне дорого,
Позволь на цветок поглядеть хоть чуток!»
«Ну что ж, пойдём, коль душа твоя просит».
С поляны цветущей шагнули в чертог.
И ахнул Васятко, пред ладом склонившись:
«Да здесь же сокровища вечности сущих!»
Деревья в алмазах и изумрудные кущи
Манят его взоры, красой удивившись.
Переливом алмазы горят под ногами,
И небесной лазурью бирюза расцветает.
Золотые топазы, как росы вековые,
Словно капли живые, в траве прорастают.
А огненные змейки, что в кущах таятся,
Ярким лучиком солнца по листьям искрятся.
Средь лазорева сада, за дивной грядою,
Возвышается цвет над густой муравою.
А внутри того цвета, на каменном ложе,
Затаился огонь, на звезду так похожий.
Каждый чистый листок отражает сиянье,
Дивным светом струится его очертанье.
Никогда на земле, под лазоревым небом,
Не видал наш Васятко такого творенья.
Смотрит, глаз не отводит от чудо-виденья,
Опоённый красой этой каменным хмелем.

Государыня гор улыбнулась лукаво,
Над смущённым юнцом посмеялась на славу:
«Ну так что ж, удалец, пред такою красою,
Сможешь высечь цветок своей твёрдой рукою?
Я каменьев любых пред тобою раскину,
Выбирай, что объемлет твой взор в половину.
Только хватит ли сил и святого уменья,
Вырезать эту чашу на барское зренье?»
Встрепенулся Васятко, встряхнул кудрями,
Отогнал он сомненья своими руками:
«Дай резцы мне, Хозяйка, да камень по нраву,
Надеюсь, сработаю чашу на славу!»

Выходил ясный месяц на стражу ночную,
Осветил своим взором гору вековую.
Засверкали впотьмах дорогие каменья:
Лазурит, марказит — для людского прозренья,
Чароит, азурит, аметист со гранатом,
Аметрин, апатит под луны перекатом.
Чудеса сотворить из каменьев тех можно,
Коль душе твоей ведомо  то ремесло.

И остался Васятко в затерянном граде,
У владычицы горной, при барской награде.
День и ночь он над каменной чашей хлопочет,
Свой цветок небывалый из яшмы пророчит.
Старцы горной горы к нему в келью приходят,
Слово мудрое молвят, руками поводят:
Как листок закруглить, чтоб дышал он на воле,
Как бутон отворить, словно в ласковом поле.

Часто дева гор его навещала,
Всё остаться в горе молодца убеждала:
«Дам каменьев тебе, сколько сердце попросит,
Оставайся вовек, где зима не заносит.
Любо мне твоё гордое, смелое рвенье,
Ты забудь про людей и земное селенье.
Оставайся со мной, не перечь моей воле,
Буду верно беречь от кручины и боли».

Только Вася впотьмах думу чёрную крутит:
Что и здесь, под землёй, его волю принудят,
Что и в этом раю — то же рабское бремя,
И ярмом вековым его сковано время…
Да, свобода была молодцу дорогою,
Нету мочи дышать под землёй в кандалах.
Государыня горной горы над душою
Всё хитрила-журчала в подземных ключах.
Ей рабы да прислужники были нужнее —
Рудознатцы, резцы да лихие мужи,
Чтоб оправы ковать для чертогов пышнее,
И дворцы возводить средь невидимой лжи.
Чтобы ладно Хозяйка могла в одиночку
Век царить над горой, никого не любя,
В драгоценных уборах встречать полуночку,
Да безумной красой ублажать лишь себя.

На земле же Васятко искали всем миром,
Всё надежды впотьмах не теряли вернуть.
А приказчик барской, от ярости сивый,
Требует вазу господскую в путь.
А парнишка в горе перенял все секреты,
Свой великий талант средь камней развивал.
И за три полных месяца тайной работы,
Всю науку постигнув, цветок изваял.

Собрались мастера господских  чертогов
Удивились диковинной чаше живой.
И пришла дева гор для решенья их споров,
Покачала пред Васей своей головой:
«Не гадала никак, нежданна мне радость,
Что сумеешь из яшмы цветок сотворить!
Что ж, сдержу своё слово, забуду я ярость,
И на волю вольную тебя  отпущу.
Только чудо-изделье, что высек рукою,
Будет платой святой за науку мою.
Унести этот свет я не позволю
Эту гордость Урала рабам не даю.
А решишься остаться вовек в моём граде —
Будешь царством моим без конца любоваться,
Назову тебя главным во всей этой рати,
Будут все мастера пред тобою склоняться».

Поклонился Васятко владычице низко:
«Не удел мне остаться в глухом тупике.
Не за тем я спускался во тьму, не для риска
Чтоб навеки пропасть в набежавшей реке.
Хороши твои кущи, светла твоя стая,
Только всё это счастье — увы, не моё.
Красота здесь застыла, мертва, не земная,
Камень вечный звенит, как чужое копьё.
А мечтает душа о широком просторе,
Птичье пение слушать в зелёном бору,
Аромат майских трав созидать на приволье,
Видеть ласковый луч на рассветном юру.
Благодарен тебе за  святую   науку
Жаль, конечно, разлуки с небесной горой.
На земле хоть господ — не сочтёшь,
Но и здесь, под ярмом, не дышать мне душой.
Слишком землю люблю я, леса и дубравы,
А в чертогах твоих я себя загублю.
Пусть вернусь без цветка до родимой заставы,
Сработаю краше, коль волю найду».

И лицо у Хозяйки в тот миг посветлело,
Доброй, тёплой улыбкой чело озарилось.
Взяла чашу резную, из камня что зрела,
И со стражей подземной впотьмах сговорилась:
«Забирай своё чудо, катайся на воле,
Вижу, верный ты отрок, не лжива душа.
Испытать я хотела тебя в этой доле,
Но оставить в горе не посмел мой удел.
Моя помощь отныне тебе не пригожа.
Помни только одно, уходя на простор:
Не болтай на земле, на кого я похожа,
Где ты был и какой мы вели разговор.
Не поверят в чертоги людские приблуды,
Посмеются над сказкой, объявят за бред».

Тут же мигом исчезли подземные чуда,
Свет погас, и во тьму провалился весь свет…
Озираясь во тьме, видит ласковый луч —
То струится рассвет из-за горных тех круч.
А у самого выхода, прямо в пыли,
Где колосья прижались к утробе земли,
Перед отроком чаша родная стоит —
Цвет невиданной силы огнями горит.
Взял Василий изделье в ладони свои,
И услышал вдали, на краю полыньи,
Как кричат-надрываются люди впотьмах —
Всё искали его в тех глубоких горах.
Разнеслась по деревне крылатая весть:
«Жив Васятко, здоров! И в руках его есть
Дивный каменный цвет, что под солнцем живым
Лепестками играет узором резным!
А внутри того цвета — огромный алмаз,
От которого вовек не откинешь ты глаз.
Светом ясным он всю озаряет округу,
Отражая лучи и дубраву, и луг».

Никогда ни тогда, ни в иные года
Не видали каменотёсы такого труда.
Разговорам в селе не осталось предела,
И до деда Игната та весть долетела.
А приказчик барской, как чудо узрел,
Сам навстречу Васятке стрелой полетел.
Во избу со цветком добрый молодец входит,
И сияние ладное в келье заводит —
На бревенчатых стенах радуга пляшет,
Светом праведным лица крестьянские красит.
Люди шлют поздравленья, обнять норовят,
И слезинки безвестной отрады блестят.

Кинулся дед Игнат на широкую шею:
«Натворил же ты бед нам, сынок, не умея!
Мы искали тебя средь каменьев и круч,
Где ж ты, внучек, пропал, под какой из тех туч?
Как дорогу назад отыскал ты к порогу?»
«Был я, дедушка, в дальней норе, одиноко...
Обучался узорам, резному ремеслу,
Да и сам позабыл ту полночную просеку».

Мастера цветок разглядывали строго,
Нахвалиться не могут на руку от Бога.
А приказчик барской, словно малый малец,
Заплясал от хвалы, предвкушая венец:
«Не обманул нас Васятко, умыл гордецов,
Заткнул рты всем заморским гостям до веков!»

Уложили они чудо-чашу во ящик,
Повезли во Москву, как господский образчик,
Для услады боярской и барских утех,
Чтоб прослыть на Руси именитее всех.

За моря-океаны, во дальные страны
Шла великая слава про каменный цвет.
Много съехалось знатных господ из тумана,
Посмотреть на уральский, полуночный свет.
Любовались цветком, восхищаясь умельцем,
Что вдохнул живую душу в холодный кряж.
И на радости той, пред честным ополченьем,
Дал боярин указ для господских бумаг:

Васятке-резцу, первому во селенье,
И всей кровной родне до скончания лет,
Выдать вольную грамоту за исцеленье,
За великий талант и за мудрый обет!

Так настойчивый труд да святое терпенье
Приведут вас, друзья, к золотому венцу.
Вот и сказу конец для людского прозренья,
И хвала молодому и вольному резцу!
 
 


Рецензии
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.