Дети спарты

Ребёнок кричал непонятно, по-детски,
И кто-то из женщин дыхание сжал,
И где-то другой закричал по соседству,
Который здоров и суда избежал.

И крик, раздающийся из колыбели,
Смеялся легко над печалью людской,
Тогда как на острые камни в ущелье
За неполноценность был сброшен другой.

Таков уж суровый спартанский обычай.
Лишь только ребёнок родится на свет…
И весел, и крепок? Тогда всё отлично,
Претензий к нему у мудрейшего нет.

А если на вид хиловатый ребёнок:
То слёзы, то сопли, родимый ли след –
Тотчас вынимают его из пелёнок,
И можно считать, что ребёнка уж нет.

Скала над обрывом. Вот-вот и свершится.
По правую руку с мудрейшим отец.
И матери сердце готово разбиться,
Но хрупких не любят спартанцы сердец.

Ребёнок кричал непонятно, по-детски,
И кто-то из женщин дыхание сжал,
И где-то другой закричал по соседству,
Который здоров, и суда избежал.

Он будет расти – разрешённый ребёнок
Он всем наделён, ничего не лишён.
Он – просто попозже намочит пелёнок.
Да что там, пусть мочит, ведь он разрешён.

Забудутся слёзы семей неудачных
Страна процветает! Спешите во Храм!
Здоровых-то больше, а как же иначе.
Всё «кровь с молоком», все «подобные львам».

Но всё ли в порядке у воинов статных?
На вид – без изъяна, куда ни смотри.
А сколько извилин дано им на брата?
Чем головы полны? Что скрыто внутри?

Какие блуждают сусеками мысли?
Мудрейший и тот бывший бравый боец…
И снова мы вышли тропой каменистой
К обрыву скалы, к испытанью сердец.

Не спросят ребёнка, умён или глупый.
Не может ребёнок ещё говорить.
И полно ущелье маленьких трупов,
Лишь эхо зловещее шепчет: «Умри…»

Один с головою большой оказался,
Широкий был лоб у другого дитя,
А третий руками был слаб… И прощался
Отец, стиснув зубы и мать отведя.

Ребёнок кричал непонятно, по-детски,
И кто-то из женщин дыхание сжал,
И где-то другой закричал по-соседству,
Который здоров и суда избежал.

Ещё он никто и не смыслит, конечно,
Не сделал и шага ещё по земле…
А вырастет, может быть, станет мудрейшим
И будет суровой стоять на скале.
1980.