Мама

Мама, сядь рядом со мной, погладь меня по волосам. Мне почти два десятка лет, мозгов не прибавилось ни на грамм. Давай соберём тех юношей за большим столом, будут тикать часы и мурлыкать джаз, не ругай меня, ну пожалуйста, не сейчас.

Представляешь, и ничего. Триеровская нимфа – привет, сестра. Или я в невозможном детстве, или уже стара, но объясни мне тот странный кадр – мы вдвоём, темнота обнимает квадрат двора, и - и ничего, дорогая мама. Абсолютная ти-ши-на.

Мне цветаевские рифмованные истерики – как родной язык. Мы и с ней похожи, если кто-то ещё не вник. «Отойдите, не трогайте, я – другая» - мне понятнее во стократ, чем все ваши – выделения слизистой, песенки, памятные места и «пойдёмте встречать закат».

(Мама, я только про одного из них плачу – неон, чернила, табак и лёд – но в нём я уверена,
этот сильный,
этот вряд ли сюда зайдёт).

Мама, сезон открыт, голоса в ушах, ночная сеть, солёные простыни. Мама, как режет виски,
почему так больно, Господи,
что это там фонит?
- Соня, такие новости! Это – очередной кто-нибудь. Мы познакомились в баре, осенью, мы знали, что будем вместе, потому что для этого созданы.
(Как ты думаешь, их самих от этого не тошнит?)
Да, я ем, мама, нет, мама, не только овощи. Нашатырь – это был этюд. Мне никто не нужен, я никого не прошу о помощи,
не волнуйся, они всё врут.
Мама, ты же совсем не слушаешь.
Мама, то было море.
Оно приходило ко мне и также легко ушло.
Потому что за ним - пустыня, во мне – пустыня,
её песок остается в горле и на обоях
и это
всё.
Пусть они растворятся в июле,
над нетронутой чашкой чая,
- морские глаза,
что глядят серьёзно
и врут легко.
Правда в том, мама, что я ни капельки не скучаю.
Я у тебя пустая.
Я не чувствую ничего.

Ночь на 8 июля, 2014 г.