Письмо 1

Пишу тебе, безвинный незнакомец,
фантазии безудержной моей
объект, что лишь пунктиром обозначил;
мечты слепой таинственный питомец;
чернеющая точка карты дней,
название которой не назначил.

Пишу тебе из мира суеты,
пишу тебе из тлена постоянства.
(Я возомнил тебя освобождённым).
Пишу тебе, что не такой, как ты,
поскольку изменяет это царство
и в мир иной уходишь побеждённым.

Пишу тебе. Сегодня был тот день,
когда приносят почту со словами
усохшими, растрёпанными в клочья;
когда возиться с будничностью лень;
когда встаёшь с оборванными снами…
То воскресенье и ничем помочь я

не смог себе. Пишу тебе с тоски,
но не прими сие за оскорбленье,
неуваженье или напускное.
Обдумчивый рывок моей руки
к перу, что уж наметил для забвенья –
намеренное бегство от покоя.

Я был когда-то, я когда-то слыл
одним из тех, кто, выйдя из-за двери,
 ошеломит собравшихся, встряхнёт
привычное, разбудит новый пыл
и, несмотря на явные потери,
не убежит и в тень не отойдёт.

Я чувствовал, что есть изнанка дней;
что мелкое – пророчество большого;
что можно напряжением души
менять обозначения вещей;
что старость – это средство от пустого
мышления. И только лишь верши

величие бездонностью любви,
непогрешимой в верности оковам
богатых истин… Я пишу тебе,
мой собеседник, как ни назови
твоё молчанье (тягостным уловом,
личиной скупости), пока ты там, везде

Заполонил пространство за моими
границами, назначенными мне.

Пишу тебе… В прогнивших городах
бесплотным криком разорвать личину
реальности, житейской простоты.
Мать-истина валяется в ногах.
Послать письмо – шагнуть наполовину
туда, к неизъяснимому, где ты,

где ты живёшь, стараясь разгадать
убранство дней, утопленное солнце,
тень дерева, гул леса, тишину,
песочный блеск, полуденную стать,
пучину тайны средиземноморца…
Часы горят и я тебе пишу.

В мгновения прозренья не впервой
к чему-то рваться мне, во что-то верить
(как, например, в такое бытие,
в котором ты общаешься со мной);
среди друзей невспаханных посеять
ещё одну загадку в решете.

Порой невыносимо, словно в день,
когда январский снег и солнце слепит,
смотреть на отдаление людей.
А мне в воскресный день и думать лень –
чего он там из нас на радость лепит
в стремлении к величию затей…

Всё лучшее, что есть на этом свете:
пространство и безличие вещей.

Но вещи суть заметки на полях
пространства, заполняемого в общем
бессмысленно. Поэтому пишу,
дабы создать в отгруженных мне днях
ответа ожидание и то, с чем
к манящей неизвестности спешу.

Бессилие – вот имя для того,
с чем я к тебе блаженно припадаю,
напрасно и мучительно. Всегда
мы ждём от неизвестности всего,
но не того, о чём не помышляем.
И эту глубину таит вода,

в которую гляжу который год
с моста, что я воздвиг, отягощённый
приметой времени и обстоятельств.
Таков мой, видимо, несчастный род,
что лишь в вине счастливый, просветлённый,
с падением в позёрство и ругательств

сухую лужу. Я тебе уже
порядком надоел, не буду спорить.
Возможным эти строки пропустить
я для тебя считаю. На душе
позыв лежит – найти и успокоить.
Но, всё-таки, мне нечего ловить
на той вершине, где ты восседаешь
и даже не пытаешься учить.

Я продолжаю. Нужно иногда
сбивать замки с дверей, что на пути
потока мыслей, дабы уходить
туда, где перезрелые года
не могут вдруг среди лесов найти
свою природу – ту, что может быть.

Итак, я был… Я полон был затей,
неумолимых рек, потоков страсти.
Я отзывался на малейший зов
любых, даже ничтожнейших, людей
и, вычленяя лучшие их части,
я к диалогу был всегда готов.

Стремление вершить хватало все
мои дела одной живой рукою.
И, хоть немного знал, я забегал
вперёд по незнакомой полосе,
шагал с приподнятою головою, - 
так, постепенно, что-то понимал.

Меня всегда влекло, как на волне,
к брегам большим, к готовому подняться
над постоянством вольному созданью –
будь это крик иль речи при луне –
я не хотел с мечтою расставаться,
себе упорство ставя в назиданье.

Таков я был. И ты, как тот же я,
продолживший смешное наступленье
на стены, что воздвиг дешёвый мир.
Ты где-то там… Идёшь, мечтой горя,
и в фанатично-гордом исступленье
пространство категорий трёшь до дыр.

Но что стряслось? На что я променял
способность за неведомым гоняться?
Я вдруг вошёл в толпу житейских лиц,
которых равнодушие познал,
которым нет предмета, чтоб терзаться,
которые пред кругом павши ниц,

лелеют страх глаза не поднимать…
Зачем я здесь? Скажи, какое право
падения и кто мне отпустил?
Банальные сюжеты изрыгать
и осенять проклятиями нравы?
Не ты ль меня над пропастью ловил?

И вот я здесь, среди увядших книг,
готовых для задумчивых раскрыться;
среди вещей, чья «n-цать-лет-назад»
шероховатость, к коей я приник
сейчас, дышала тем, что может длиться,
как исповедь, как вход в игривый сад.

И вот я здесь пишу тебе письмо…
Нет, даже не письмо – лишь сообщенье,
заметка о грядущем, что прошло,
нанизывая жемчугом всё то,
во что ты верил, видя приведенье,
что временем за облако сошло.

Лети, лети, печальный, гиблый труд,
тебя уже тут некому запомнить.
Развеет письмена сквозняк частиц
электропраха, всё заполнит зуд
от виртуальной оспы. Песнь исполнить
нам не удастся в зале серых лиц.

***

Я словно вещь среди вещей иных.
Уставившись в меня оцепенело,
витринный призрак не даёт уйти.
Весна жуёт сугробов мутный жмых,
но камнем наливает моё тело…
Так тянет руки на груди свести…

Шепчу тебе… Но, кто ты, тень угла?

***

Я недвижим. Я раб на постаменте.
Моё лицо испачкано, разбито.

***

Вчерашний мусор ветер со двора
несёт ко мне и звук в кассетной ленте…

***

то голос мой. И я шепчу…

***

(размыто)

***