Медитация на мысли Василия Розанова 464

"Человек человека не может судить последним судом. Это должен помнить всякий суд человеческий, между прочим, и критика, поскольку судит она не только написанное, но и того, кто писал. Суд потомства, живых над умершими, может быть правым; суд живых над живыми - всегда неправ. Современники для нас как плоские фигуры на барельефах: мы видим их с одной стороны. Смерть должна отделить человека от жизни, от плоскости, сделать барельеф изваянием, чтобы мы увидели его со всех сторон и могли судить о нем как следует. А пока человек жив, критика может судить о том, что он говорит и делает, а не о нем самом. Бывают, однако, писатели, у которых произведения так сплетены с личностью автора, что невозможно отделить одно от другого. О таких надо молчать, чтобы не судить о живых, как о мертвых. Но что же делать, когда и молчать нельзя, потому что молчать -- значит потворствовать злу? Такой писатель - Розанов.
"Я весь субъект; субъективное развитие во мне бесконечно, как я не знаю никого, не предполагал ни у кого".       
Из своей субъективности он делает неимоверный вывод: право на ложь.
"Удивительно, как я уделывался с ложью. Она никогда не мучила меня, и по странному мотиву: а какое вам дело до того, что я в точности думаю, чем я обязан говорить свои настоящие мысли? Глубочайшая моя субъективность сделала то, что я точно всю жизнь прожил за занавескою, неснимаемою, нераздираемою. До этой занавески никто не смеет коснуться. Там и жил, там с собою был правдив... А что говорил по сю сторону занавески -- до правды этого, мне казалось, никому дела нет". Это из книги "Уединенное". Книга тоже неимоверная -- заживо загробная. Живой говорит о себе, как о мертвом, "вскрывает" себя, как мертвого. Человек, пока жив, стыдится; только "мертвые срама не имут". В этой книге бесстыдство мертвого."
   Дмитрий Сергеевич Мережковский "Розанов"

Быть может - правда - и зарыта в том -
Что мы с рожденья лжем - в таких условьях -
Когда не знаем - где мы - где наш дом -
И почему - всё - усложняется любовью?