Пиня

               
          (рассказ попутчика)

Давно то было. В дней моих начало.
Я в Крёкшино тогда мальчишкой жил.
И молодость во мне тогда играла,
и в армии ещё я не служил.
Посёлок был рабочий, молодёжный,
строители лихие в основном.
И я тогда строителем был тоже,
и «башню» в нём мы строили при том.
С утра спешит посёлок на работу.
Летят в Москву электропоезда.
А вечером, вернувшись, беззаботно
резвится, как обычно, «ребятня».
Кто в шахматы, кто в волейбол играет,
кто-то на танцы в местный клуб идёт.
А к ночи вновь посёлок замирает,
заворожён явлением народ –
хор украинцев за душу берёт
и до утра нас песнями пленяет…
Любил тогда я наблюдать закаты,
под эти песни вместе с ними плыл
я в этот мир большой и необъятный,
который для меня открытым был.
… В вагончике строителей – день банный.
Устроили ребята-шутники
подвох – голонамыленному парню
девчат зазвали, визг – предстать таким!..
Кому-то смех, а парню – не до смеха…
Все его звали Пиней. Почему?..
Кто это знал, откуда он приехал.
Но весь рассказ мой посвящён ему.
Потом узнал я, звать его Володя,
работал он на стройке маляром,
жил он тогда в вагончике при том,
как многие строители, в заботе
о быте и о будущем своём.
Был неказист он с виду, коренастый,
лет тридцать ему было по всему.
Кудрявый был он, рыжий и вихрастый,
улыбчивый всегда в оправе скул,
он, как мальчишка, был природой страстный,
к тому же был ещё он и горбун,
и нос большой, и рот, да и ушастый,
и лишь глаза при этом шли к нему.
И было в них какое-то свеченье
для всех неизъяснимой доброты.
Но, всего больше, покорял он… пеньем
необычайной сердца красоты.
А пел он итальянские все песни,
что Марио дель Монаке твой был
с баритональным тенором чудесным,
он всех в округе этим покорил.
Немало знал я голосов Италии,
великие природы голоса,
но, признаюсь, откуда в этом парне
такая проницательность была!..
Откуда в его голосе руссистом
такая итальянская стезя,
невероятный голос серебристый,
чего, наверно, повторить нельзя.
Любил он всё ж, чтобы его просили
и долго уговаривали спеть.
Но… если начинал он петь – все силы
он отдавал – все замирали впредь
и каждый взлёт души его ловили,
и пела в нём при том не только страсть –
грусть и восторг слились в одном порыве,
сама любовь в сердцах отозвалась!..
Ему в ответ был жар аплодисментов,
и вновь, и вновь его просили петь,
и было всё тогда, как чудо это,
что не забудешь, это не стереть.

Прошло немало лет. Я много слышал
прекрасных и душевных голосов,
но голос Пини до сих пор я слышу,
никто, как он, так не поёт ещё.
Как жизнь его сложилась, я не знаю,
и пел ли он когда-то, где потом…
желанье есть, но будет ли признанье,
когда бездушье остаётся в ком.
Слыхал я, выпивал тогда он часто,
как многие тогда «друзья» его –
для голоса, конечно, то опасно
и жаль его, конечно, самого…
Обидчив, говорили, был он очень
и, в то же время, был он очень смел –
на помощь он прийти мог среди ночи
и мог делиться с каждым, что имел.
Тогда я только начинал смелеть,
и ноги в дрожи у меня ходили,
когда я выходил на сцену петь,
а мне, как смел я в этом, говорили.
Я тоже петь любил. И мы немало
с успехами концертов провели.
Как я жалею, жизнь нас раскидала,
что мы друзьями с ним стать не смогли.
Нас всех тогда перевели жить дальше…
и где-то Пини потерялся след.
Что скажешь тут. Такая уж жизнь наша,
в которой не всегда найдёшь ответ.