Про Степана-капитана

Жил на свете Степан-капитан. Был он силы крепкой, ума недюжинного и нрава веселого. Только две беды у Степана было. Одна беда -  давно он моря не видал, давно сетей в море не закидывал. Другая – слово он дал однажды, вернуться туда, незнамо куда.
Одна беда гнетет -  посуху ходить не дает. Другая сердце терзает. А от чего – Степан и сам не знает. И решил он от бед этих избавиться, вещи решил собрать да в путь-дорогу  отправиться.
Вот собрал Степан чемодан, вышел на широкую дорогу, стоит посередь ее,  думу думает: «Куда идти? До моря  далеко. Налево лес непроходимый, направо – поле бескрайнее». Стоит Степан, голову чешет. Вдруг видит, ворон черный по полю вразвалку ковыляет. «Дай-ка я у Ворона спрошу, как мне до моря добраться. Ворон – птица мудрая, разговорчивая!»
Подошел Степан к самому полю, сорвал колосок, помахал им в воздухе и крикнул:
- Эй, Ворон Воронович! Иди-ка я тебя зернышками угощу.
- Кар! - недовольно оглянулся Ворон.
- Кар! - щелкнул он своим длинным клювом.
- Ладно, ладно,  не сердись! Не обижу я тебя. Видишь, угощение приготовил, - снова помахал колоском Степан.
- Каррр, - подлетел Ворон и выхватил колосок из Степановых рук.
- Ишь ты, шустрый какой,  - опешил Степан. – Ну ладно, угощайся. А я тебе, тем временем, вопрос задам. – Скажи-ка ты мне, Ворон Воронович, далеко ли до моря отсюда. В какую сторону мне путь держать: через лес дремучий или чрез поле бесконечное?
- Карр! – взмахнул Ворон вороненым крылом и полетел в сторону леса.
Подхватил Степан-капитан тяжелый чемодан и пустился за Вороном бежать.
Долго бежал, через пни-колоды перепрыгивал, запыхался весь, вспотел…
- Эй, Ворон Воронович! Погоди, остановись, сил больше нет, - закричал Степан. Сделал Ворон круг над головой Степана и сел на сук высохшего дерева.
- Карр! – сказал, отдыхай, мол.
Сел Степан на пенек, достал из чемодана булку с маслом. Половину себе отломил, половину Ворону отдал.
Ворон хлеб склевал, пузо надул и давай взад-вперед расхаживать, сытую песню попевать: «Карр да кырр, кырр да карр»…
А Степана разморило, воспоминания нахлынули.
- А хочешь ли, Ворон Воронович, я тебе история свою расскажу?
- Кырр, - взъерошил  Ворон перья и устроился подле ног Степана.
- Было это назад один год, один месяц и одну неделю. Был  я в то время не просто Степаном, а Степаном-капитаном. Жил я тогда в деревушке, что на берегу моря-океана стояла. И было у меня суденышко маленькое рыболовецкое, на котором я в море выходил, рыбу ловил.
Вот пришло время снасти собирать. Подготовил я суденышко, воды пресной в жбан набрал, палубу надраил и вышел в открытое море-океан. Погода была, скажу я тебе – чуднее чудного. Солнце сверкало, аж глазам больно было!
А рыба сама так косяками в сети и заплывала. Кого только в сети мои не попалось: и сельдь серебристая, и камбала круглая, и тунец пузатый. Эх, думаю, ну и удача у меня сегодня! Эх, думаю, завялю рыбу, замариную, засушу, продам… и денег у меня будет столько, что домик себе новый выстрою и суденышко куплю побольше да покрепче.
А рыба так и прет, так и прет. Мне бы остановиться, а я все закидываю и закидываю сети. Уже палубу все завалил, уже и рыбу складывать некуда, а ей конца и краю не видно. Много рыбы наловил разной, а средь груды огромной, одна рыбешка как-то особо в глаза бросалась. Серебристая такая и глаза грустные, красивые. И на меня как-то по странному, с укором смотрят, словно и не рыбьи это глаза – человечьи. Смотрит рыбешка, рот безмолвно открывает, будто сказать чего хочет… Удивился я тогда. Тряхнул головой, думаю: «Устал, должно быть! Ну да ничего! Вот разбогатею, тогда и работать меньше придется», - и заплясал  по палубе, в ладоши от удачи небывалой захлопал.
Только подумал, только отплясал, как, ветер вдруг подул. Солнце за тучей скрылось, и дождь припустил.
 «Не вовремя погода испортилась!» - мелькнула мысль. И тут молния как сверкнет, гром как громыхнет, дождь стеной пошел, а ветер подул такой силы, что суденышко мое завертелось-закрутилось, ровно листок дубовый в луже огромной.
Смотрю я на эту стихию, и коленки от страха дрожат. А мысли мои все о рыбешке пойманной: «Что с рыбой-то моей будет? Пропадут денежки, не купить мне суденышко новое!»
Вдруг смотрю – волна! Огромная! И прямо на суденышко мое движется!
И все! Больше не помню ничего. Помню только, как  накрыла эта самая волна меня с головой.
Очнулся я от того, что щеку мою жаром обожгло. Лежу я, и глаза открыть боюсь. «Чем это, -  думаю, - щеку мою так пригревает? Умер я? Или жив? Не-ет, раз думать  могу, жив, значит», - и приоткрыл один глаз. Приоткрыл глаз, а солнце меня так и ослепило. Второй глаз открываю и вижу: море-океан у ног плещется, небо над головой синеет, солнце слепит, пальмы ветками шелестят, а рядом ярко-красный попугай разгуливает – взад-вперед, взад-вперед – вот прямо как ты, Ворон Воронович.
«Уж не в рай ли я попал? – пронеслась мысль.  И тут попугай как ущипнет меня за пятку, я аж взвыл от боли. «Нет, не рай это», - решил я.
 - Спасен! Спасен! -  закричал.
Встал я, песок отряхнул со штанов и пошел осматриваться – куда ж это меня выбросило. На север решил идти. Долго ли шел, коротко ли – но через некоторое время вышел прямо на берег океана.
«Так. Хорошо. Пойду-ка я на запад!». Решил и пошел. Часов у меня не было, но шел я не очень  долго. Устать не успел, а уже, смотрю, кромка воды маячит.
«Ага. Понятно!  Теперь на юг пойду».
На юг тоже минут двадцать шел и прямехонько к берегу вышел. Как-то не по себе стало. На восток и того меньше прошел – и опять в море-океан уперся. Защемило, заболело сердце, понял я, что на остров попал. Причем, на маленький совсем. Грустно мне стало, Ворон Воронович. И не знал я уже радоваться мне или горевать. Ждать мне спасения, или доживать остатки дней своих на маленьком острове.
И потекли мои дни. Неделя, другая, третья. Месяц прошел, второй и подмоги мне ждать неоткуда было. Сложил я из пальмовых веток себе шалашик, попугая приручил – он моим единственным другом стал. Фруктами питался, рыбешку ловил. Ну все прямо как в книжке про Робинзона.
Вот скажу я тебе, Ворон Воронович, вроде, и красота кругом, вроде, и еда есть, а на сердце тоска серая. «Как, -  думаю, - жить-то дальше?»
И приснился мне однажды сон. Вышел я в море, закидываю сети, а рыба в сети мои косяком идет, как в тот день, когда шторм случился. Много рыбы, уже и палуба забита, уже и трюмы затарены, а рыбе конца и края не видно. Чувствую я, что суденышко мое крен дало, ко дну пошло. И вдруг слышу голос, тоненький, нежный такой:
- Отпусти нас к родичам нашим, пусти нас на волю-вольную. Плохо нам, задыхаемся мы!
- Что такое? – думаю.- Что за голос такой, кто со мной разговаривает?
А голос опять:
- Это мы, пленники твои. Отпусти нас!
Страшно мне стало: «Какие такие пленники?»
А тот, кто говорил со мной,  словно слышал мысли мои:
- Оглянись вокруг, посмотри, что ты натворил! Смотри, скольких родителей ты без детишек оставил. Скольких детишек сиротами сделал… Отпусти нас и всем хорошо будет. И ты беды избежишь.
В общем, Ворон Воронович, трудно до меня смысл слов этих доходил. А суденышко мое, тем временем, медленно на дно уходило. И вот когда коснулось оно дна океанского и пополам треснуло, вырвались на волю сотни рыб и рыбешек, радостно хвостами и плавниками замахали и стремглав поплыли прочь из своей неволи. А одна рыбешка повернулась ко мне, глазками красивыми сверкнула и, как мне показалось, головой укоризненно покачала. А взгляд знакомый такой. Прям человечий взгляд. Как у той рыбки, что на палубе моей до кораблекрушения была.
Тут проснулся я весь в поту и думаю: «Что же это за сон такой странный мне приснился?».  Не стал я его разгадывать. Солнце уже высоко стояло, а у меня еще ни к завтраку, ни к ужину еды приготовлено не было. Пошел я на берег моря-океана, закинул остатки своих сетей, которые вместе со мной на берег выкинуло, и стал ждать, когда рыбка в них попадется. А рыбы все не было и не было.
И вдруг заплескалась вода подле ног и прямо в ноги мне рыбка ткнулась. Схватил я ее за хвост:
- Ага,  - говорю, - попалась. Сейчас я тебя зажарю и съем.
Смотрю на рыбку, а у самого дрожь по всему телу. Опять этот взгляд! Знакомый и укоризненный.
- Что за наваждение,  - думаю. – Как же мне может рыбий взгляд знакомым казаться?
А на душе неспокойно так и рыбку уже есть расхотелось.
- Ладно, плыви, - говорю я ей. – Что-то аппетит у меня пропал.
А рыбка-то вдруг, опять как в сказке старой, мне голосом молвит нежным таким:
- Предупреждала я тебя, Степан, просила, чтобы деток малых отпустил, чтобы стариков не трогал… Не послушал ты меня.
Я аж подпрыгнул на месте: «Кто это со мной разговаривает?»  Кроме попки-попугая ни одной живой души на острове мною замечено не было.
По сторонам оглядываюсь, кричу:
- Кто ты? Покажись мне!
- Не кричи, Степан! Оглушил совсем. Я это. Серебрина. Помнишь рыбку на палубе серебряную?
И вспомнил я: средь груды огромной на палубе, одна рыбешка как-то особо в глаза бросалась. Серебристая такая и глаза грустные, красивые и на меня как-то по странному глядели, словно и не рыбьи это глаза – человечьи.
- По…по…мню…, - говорю я, заикаясь.  – Так, значит, тебя Серебриной зовут? Так, значит, ты не просто так на меня смотрела? Ты мне знак подавала, о помощи просила… А я, дурак, ведь и не понял тогда. Честное слово, не понял! Я радовался, что мне удача выпала, что рыбу могу хорошо продать, денег заработать, домик с суденышком купить… Эх, - говорю, - прости меня, Серебрина.
- Прощаю, - пропела рыбка. – И отпускаю тебя. Только дай мне слово, что ровно через один год, один месяц и одну неделю ты вернешься сюда, на этот остров.
- Спасительница моя! – закричал я.  - Даю! Конечно, даю! – Только возвращаться-то мне зачем? – тут же испуганно спроси я.
- Так не вернешься, значит? – грустно промолвила рыбка и закрыла свои удивительные глаза.
И так я испугался, что придется остаться мне на этом крохотном острове одному одинешеньке, что  тут же уверенно сказал:
- Вернусь, Серебрина. Слово капитана даю.
- Вот так вот, Ворон Воронович. Год с месяцем пролетели незаметно. Неделя в запасе у меня осталась. Как мне на этот остров вновь попасть – ума ни приложу.

Ворон вдруг резко встрепенулся, замахал крыльями и закаркал на весь лес:
- Кырррр, кыррр… - и полетел, оборачиваясь на опечаленного Степана.
А Степану в его карканье будто бы даже слова почудились: «Ступай за мной, я знаю, как тебя на остров доставить!»
И побежал опять Степан через пни-колоды, через лес дремучий, через поле бесконечное… Долго бежал. Неделю целую. И выбежал, запыхавшись, на берег моря-океана.
- Ну и ну, Ворон Воронович! Как это ты дорогу к морю нашел? – спросил, запыхавшись.
-Карр, – ответил Ворон.
- Понятно, - захлопал глазами Степан.  – Спасибо тебе, конечно, только остров-то мне все равно не найти.

Сказал это Степан и тут же упал от усталости и заснул крепким сном.
Сколько проспал Степан, он сам сказать не сумеет. Только проснулся от того, что щеку его солнцем нещадно обожгло. Открыл Степан глаза и обомлел – лежит он снова на том же месте, что и год назад, когда его суденышко в море затонуло, а его на берег выбросило.
«Что за наваждение, – думает Степан. – Только что Ворон меня на берег моря-океана вывел, а я уже на острове оказался».
Сел Степан, головой замотал, стараясь от наваждения избавиться. Зажмурился покрепче, снова глаза открыл и… аж мурашки по коже побежали: прямо перед ним красавица стоит. Такой красоты девушка, что глаз оторвать невозможно – волосы белее песка белого, глаза голубее неба голубого, платье серебристое до пят на солнце переливается, всеми цветами радуги сверкает…
- Кто ты? – прошептал Степан пересохшими губами.
- Не узнаешь меня? – пропела девушка ангельским голосом, и голос таким знакомым Степану показался…
- Не узнаю, - снова прошептал Степан.
А взгляд у девушки такой знакомый  - так и пронзает его насквозь. Вдруг пронеслось в голове: «Неужели, Серебрина?»
- Ну вот, – прочитала его мысли девушка. – А говоришь, что не узнаешь.
- Сереб-рина-на-а…, - протяжно выдохнул Степан. – Ничего себе, рыбонька! Да ты красавица настоящая! А на рыбешку, что на суденышке моем была, ты и  не похожа вовсе, глазами разве что. Только я что-то совершенно не понимаю ничего! Не бывает так в жизни. Это только раньше, в старинных  сказках, разные волшебства случались…
- И в нашей жизни и волшебства и колдовства хватает, - пропела Серебрина.
- Так кто же ты на самом деле, ответь мне. Девица красная или чудо заморское?
Засмеялась грустно Серебрина, зазвенел ее голос разноцветными колокольцами в поднебесье:
- Теперь я и сама не могу дать ответа. А когда-то девчонкой-веселушкой была. На берегу в рыбацкой деревушке жила и папенька мой, как ты, рыбу ловил, семью обеспечивал. Но однажды ушел он в море и не вернулся. Долго маменька оплакивала отца, а потом и сама умерла от горя. И возненавидела я и море и обитателей его. «Из-за этой мерзкой рыбы погиб мой отец! Из-за нее я сиротой стала!» - думала я. Пошла я как-то на берег моря, остановилась у самой воды и закричала: «Не хочу, чтобы море плескалось у ног людских! Не хочу, чтобы корабли тонули и люди гибли! Ты мерзкое, море! Ты - гадкое! Хочу, чтобы высохло ты совсем!  Пусть рыба твоя завялится на солнце! Пусть высохнут слезы людские, как вода морская!». Только прокричать успела, как шторм начался, и из воды вдруг богатырь показался, с плечами могучими, бородою длинною, волосами  лохматыми, водорослями оплетенными.
- Чего, - говорит громогласно,  - кричишь, девочка? Али обидел тебя кто?
- Обидел, - кричу и слезы по щекам размазываю. – Вот оно обидело, – показываю рукою на море. Оно отца моего к себе забрало, и мать моя с горя умерла. Хочу, чтоб высохло, проклятое, и в лужицу превратилось! А рыба и живность разная на солнце пусть завялятся.
- Злая ты, девочка, - прогремел богатырь. – Все твари, и морские и земные, препоручены нам свыше. Люди же - их старые должники и в ответе за тварей Божьих! Злая ты, девочка, - еще раз с горечью повторил богатырь. – Не хочу говорить с тобой боле! Превращу-ка я тебя, пожалуй,  в рыбу серебристую…
- Превращай, все равно мне теперь! – сказала я.  – Не осталось у меня никого на земле, и горевать по мне некому будет.
- Ну что ж, ты сама согласилась, сама и посмотришь, как детишкам  моим малым живется. Увидишь своими глазами, как люд бездумно природою играет. Сама и выводы сделаешь. Не стало у тебя отца – будь моею дочкой младшею. А как наскучит тебе пучина морская, дай мне знать. Я тебя насильно держать не стану. Если окончательно сердце твое не остынет, отпущу на берег. Ну а коль, забудешь о чувствах людских – жить тебе веки вечные с моими детками серебристыми.
- Вот так я и стала Серебриной, рыбкой малою, - грустно продолжала свой рассказ Серебрина.  Много лет я со своими подружками морские хороводы водила. Много чего видела и поняла – человек считает себя всемогущим. И уверен он, что все ему дозволено, что все богатства и морские, и земные только ему принадлежат. И берет он эти богатства без меры.  И все мало ему, мало.
- Но ведь… - начал было оправдываться Степан, - людям земным тоже жить как-то надобно.
- Погоди. Помолчи немного и дослушай меня, - не дала договорить ему Серебрина. – Как там с отцом моим родным было, я не знаю, но про тебя скажу,  что алчность твоя чуть не погубила тебя, Степанушка. Вспомни, сколько рыбы ты тогда загубил. Скольких деток без родителей оставил, скольких родителей без деток. И все мало тебе было! И остановиться не мог, словно всю рыбу морскую на берег вытащить решил. Эх, и гневался тогда отец мой названный! И не выжить бы тебе в том шторме страшном, кабы не приглянулся  ты мне: уж больно на папеньку моего похож. Еле уговорила отца названного, чтобы не дал погибнуть тебе, чтобы на съедение рыбам хищным не бросил.
- Спасибо тебе, Серебрина! – низко поклонился Степан в ноги девушке. – Жизнью тебе обязан.
Сказал это Степан, а у самого сердце так и заныло, так и заныло.
- Вот и у меня тоже самое с сердцем произошло, - опять увидела насквозь Степана красавица.
- Эк, ты мысли-то как читать умеешь,  аж страшно становится. Это море тебя научило так?
- Море… оно родимое. Да и отец названный талантом наградил. Только что мне с талантом этим делать? А с сердцем что? Оно ведь холодным не стало, несмотря на то, что я много лет в обличье рыбьем прожила. Оно у меня такое же, как и прежде – горячее. Вот увидела тебя, и покою мне сердце не дает, болит и болит. И если не отзовешься ты на боль мою – быть мне рыбкой серебристой навечно.
Заплакал Степан, так ему Серебрину жаль стало.
- Знаешь что, а выходи-ка ты за меня замуж! – сказал так, а у самого сердце чуть наружу не выскочило. – Уж больно приглянулась ты мне.
Только успел вымолвить, как увидел, что зарумянились бледные щеки Серебрины румянцем алым.
- Искренно ли ты говоришь слова эти, Степанушка? Коли из жалости, так кровь моя мгновенно остынет, холодной станет, как у рыб морских. А коли от сердца – то и мое сердце пламенем жарким разгорится!
- Вот, хочешь - верь, хочешь - нет,  но я тебя еще тогда заприметил, когда ты рыбонькой малою была. Глаза твои мне в самое сердце запали. Выходи, Серебрина! Негоже тебе век в морских глубинах коротать, ведь человек  ты, а не рыба какая. Эх, заживем мы с тобой в любви да согласии!
- Спасибо тебе, Степанушка, что ты человека во мне разглядел, - сказала это Серебрина, и еще больше румянцем залилась, а платье ее серебристое вдруг сверкать перестало и превратилось в обычное, белое – как у невесты.

Свадьбу Степан с Серебриной играть не стали. Ни к чему это  - решили они. За то дом большой на маленьком острове построили. С воротами резными, залами просторными. По утрам Степан с Серебриной в море синем плескались, фруктами с деревьев лакомились… А живность морскую они не трогали – пусть себе живет-поживает. Каждому в этой жизни свое место отведено.