Последний день Денисова

 6:30 – 7:00

Всё началось с отвращения...
...Нет ничего омерзительней, чем рабочие руки. Он еще раз посмотрел на грязные ногти, шелушащуюся кожу, въевшуюся грязь, что не берёт ни одно мыло, и проснулся.
Будильник справлял тризну.
Усы, пивные щёки конкретного и в то же время рассеянного немца-философа Ницше как нельзя лучше смотрелись бы в утреннем зеркале Ивана. Определённой силы, как и слабости, он не испытывал. Так ощущает себя благородная лань среди стада овец. Так и он, вынужденный вставать в полседьмого, среди прочих.
«Я всё могу, я всё пройду, вытерплю», – повторяй это каждое утро и окончательно сойди с ума.
Путь от ванны до кухни занимает не более одной секунды, если иметь навыки и постараться, можно растянуть и до двух. Диагональ пересечения кухни, проходит строго с Северо-Запада на Юго-Восток (отрадней всего ткнуть по пути пальцем кнопку ТВ и возненавидеть всех жизнерадостных ведущих). Первая сигарета, всё плывёт и кружится. Никакого завтрака, не верьте ни одной примете про завтрак! Завтрак это кощунство, поминальная. Стакан пресного кофе – вот удел благородных Искателей. Что они называют завтраком, это в нас будоражить презрение.
За спиной дверь дома хлопает, как молоток судьи. Двенадцать пролётов по лестнице или пять – шесть секунд в лифте... Улица – гадость, чуть не поскользнулся. Идёт к автобусу – как на повешение. Любите свой город зимой,- он не так сильно бросается в глаза под снегом.

7:00 – 7:40

...Утреннее море всегда непредсказуемо.
Остановка для спецрейсов завода – практически пустырь. Сквозь железную змейку (во избежание давки!) в автобус. Супрематизм внутри. Уселся, слава
Богу. Сесть в автобусе большая удача, ибо пол часа езды в давке – наказание для нерасторопных. Кондуктор орёт, ей отвечают... и опять жизнерадостные голоса ведущих радио.
В людях сон и привычка, смирение к утру, тренируемое с яслей.
Вырезки (шаблонирование диалогов).
"Не спала, в десять легла, в час проснулась, не могла заснуть",- женщина лет пятидесяти пяти (со смехом).
"Лёха всё ещё на больняке. Шёл бы работать, а то всё дома сидит, чё, там можно делать?"- мужики.
"Га-га-га, гу-гу-гу, лю-лю-лю", - общий шум.
Байки, истории, воспоминания (в основном связанные с заводом, пьянкой, бабами). Всё отвратительно, стыдно – и всё это со смехом! В полвосьмого утра! Только идиоты радуются по утрам.
Денисов поёжился и отвернулся.
Сам он любил сон, сон как подобие смерти. Ночь хороша, на утро – несправедливое воскрешение.
Взгляд скользил по лицам, за окном скользило окружающее. Жалость, недоумение – как он оказался внутри прямоугольника этого автобуса, - кричало его лицо. У остальных лица были тренированные, а рты у многих с перегаром. Повседневные люди, на таких в обычное время и внимания не обращаешь. Невольное братание происходит в переполненных автобусах: задами, плечами, спинами и передаваемыми деньгами. В сущности, так с детства – тебя помещают к совершенно незнакомым, не нужным (тебе) людям. Школы, армии, работы... и хочешь не хочешь, с ними приходится дружить, родниться и в конце концов, в некоторых случаях, делить сокровенные минуты долгой – недолгой жизни. Зато на том свете мы будем с близкими... Из двадцати четырёх часов в сутках мы проводим восемь – девять часов во сне, минимум восемь часов на работе, время на дорогу, есть и пить, телевизор – компьютер. Сколько мы проводим часов с близкими? Три, два? С собой наедине вообще не остаёмся, нас отучили и разлучили с собой. Едешь куда–то далеко - возьми плеер, ipad, транспортное чтиво! Мы отучились слушать себя, мысли из проверенных шаблонов–инстинктов источника. Кто мы? Зачем я? Для кого я? Даже в старости, когда вот-вот, человек думает о пустяках, о пыли, глупость и машинальное презрение к себе. Для чего...
Жёлтые души автомобилей тянулись к заводу. Тайком шёпот рвущихся обратно. Шлёпанье губ тех, кого всех устраивает. В целом – обычное рабочее утро: пчёлы расправили крылья, улей шевелился, трутней всех перевели... Матку заменили машины-руководители.

...Писатель снял соломенную шляпу, отряхнул рукой волосы, не успевшие притянуть к себе лунный свет, и, сделав не большое усилие, сорвался в пропасть... Трость, одна лишь трость, воткнутая в землю, напоминала о его существовании. Разорванная на деликатесы туша говядины, как последний и самый подлый плевок в душу зверя.
Темнота приходила утром...

Он тряхнул головой и открыл глаза. Автобус остановился, толпа привычно без шума выдавливалась наружу. Аллея до вахты - не более тридцати метров от остановки. Вход в организм Тела увенчан часами. Десятки людей у входа, одиночки, группки - курят, отсрочивают, как перед эшафотом. Три-четыре минуты в очереди за пропуском - и ты допущен перейти линию, под бдительным всевластным сканером-взором стража.
Когда восходишь на территорию завода, жизнь делится на две половины, что за чертой города – худшая. Неотрывная мысль о собственной несостоятельности – я неудачник – повторяет себе каждый (если, конечно, он не лишён рассудка), направляясь в сторону своего цеха. Подобное испытывает не только крупинка завода, но каждый, кто обречён на труд, труд по нужде-принуждению.

7:40 – 8:15

... на Марсе тоже можно выть.
Парадокс муравья заключается, в том, что он не знает и не видит жизни бабочки, а если и видел – то не поверил бы. Ошибка бабочки в том, что она подражает муравью, забывая о красоте своих крыльев. О, беспризорники, ведь вам так мало надо! Созданные с великой целью, каждый на своём месте – великая конструкция Красоты. Все созданы для человека, только где он?
Господи, на этом заводе есть улицы! Денисов сплюнул и посмотрел на подсвеченные разноэтажные здания. «Архитектура безысходности... У них - барокко, ренессанс... у нас - брежнёвки, хрущёвки... ", - ещё раз сплюнул он.
Идти отметиться в табельную, подтвердив свою действительность присутствия. И четыреста метров до раздевалки.
Бывает, идёшь, встречаешь человека до боли знакомого. Думаешь, когда он сюда переехал, он же жил в другом городе. А в итоге оказывается, это два разных человека. Вот и сейчас знакомое лицо из Калининграда мелькнуло. Такие люди от пыльцы получаются, что ветер по свету носит.
Он шёл, лёд похрустывал, тут и там всякие некогда полезные железяки, ныне забытые, чем-то напоминающие кладбища; кладбища напоминали доски почёта. Вот доска с директором. Такой судьбы, как десяток мух, размажет и глазом не моргнёт.
Как и все руководители, директор имел невнятную речь, скромные способности и отглаженный пиджак с вырезом под пузо. Отсутствие совести на таких людях как украшение – запонки ни к чему.
В третьем поколении он шёл по асфальту предков: «Интересно, что испытывали они, какой звук от подошв был им слышан, вообще окружающее, каким оно к ним являлось?".
Тоже...

«Только не повторись в воспоминаниях», – говорил летящий писатель.

Денисов спустился с горки осушённого дока к раздевалке. Наблюдая трансформацию людей из вполне обычных во вполне рабочих. Ровная одинаковая стайка заходила, такая же выходила, в разномастных робах, но с одинаковым лицом. Искать знакомых – бесполезно, пусть сами признаются, смотреть себе в ноги и идти.
Вот мой ящик, в смысле, личный ящик для переодевания. Плечом к плечу голые, полураздетые Ты. Вонь, блеклый свет, говор, смех, неудача. Новички в азарте, меняющимся на perpetuum движение нужд. Ноги в кристаллизующиеся носки, в ботинки, тёплые и влажные из-за пара худой трубы – бедуины греют руки в кишках мёртвых верблюдов, глядя на звёзды. Сверху кафтан, в пятнах, дарованный организмом, и к месту стачки, таких же многих Ты.

8:15 – 11:30

...Мир был кроток и спокоен...
У контейнеров стояла его бригада, люди с которыми он проводил, ежедневно, по 9 часов своей бесценной жизни. Стояли полумесяцем, огибая мастера. Чтобы себя развлечь Денисов придумывал разные имена своим бригадным (согласно их свойству). Бригадир, как и все бригадиры, в вечно расстёгнутой фуфайке, под ней одежда одета так, чтобы было видно грудь на ; - показывая доминанту и одновременно холодность своего положения. За что и получил своё прозвище – Вергилий Субтропический. Мастер - за постоянную зевоту и невыспанность - Гнели Потусторонний. Остальную массу он предпочитал называть Виталики, ну как в деревне, живут стасики меж досок.
После обязательного обряда "ручканья", делая вид, что ты всех удивительно рад видеть, стоять и с заинтересованным видом слушать предстоящие задачи работ. Но не это ли счастье, каждодневной зарядки артистического лицемерия?
Инструмент под роспись! Смётки, кисточки и т.д. и т.д. Напарник достался, что надо. Звали его Алексей, но почему-то, кроме как андрейка, его никто не называл. Был он с ярко выраженными физиологическими чертами лица, изъеденного оспой (что придавало ему чудовищную ландшафтность), и тела при полной мозговой импотенции. Всегда жизнерадостный, на любой, даже сверхсложный вопрос имевший обойму ответов. И живущий от завода до ближайшей попойки стойким томлением, при полной бодрости телес. Сверхъестественный иммунитет к унынию, поражающий бездушием к себе.
Шли молча, вот причал, вот огромный корабль, который их пропускает в вырез на борту: то ли рана, то ли вагина судостроя. Как такие люди, как андрейка, собирают эдакие махины? Что-то слабо представлялись они -строящие Александрийский Маяк или купола Успенского Собора.
Друг за другом в тесных коридорах лестниц (аккуратно, не ударься головой!). Искры от сварки – все заняты делом. Вот помещение за номером 23А2С. Они зашли внутрь, запах краски, оставшийся от ночной смены, тусклое освещение, включить фонарик на лбу. Расположились. Ассоциации с краской приходили из детства и напоминали вкус кладбища. Тогда, в деревне с отцом, красили памятники и оградки родственников. Запах краски и кладбища навсегда стали синонимами. А ведь это сродни его нелюбви к Москве. Быть может, потому что побывал там впервые в грязном декабре девяносто четвертого; кроме редкого чёрного снега, трёх площадных бомжей, старушек, просящих милостыню на всех лестницах универмагов, мозг отказывался воспроизводить другое. Уходит красота из столицы.
Эксцентричные мысли прерывались возгласами андрейки о том, что пора бы перекурить. Более ничто не мешало, не обращало внимания. О чём, когда заняты работой, думают вот такие андрейки? Он часто незаметно смотрел на них, наблюдал и каждый раз делал вывод: в такие минуты труда они полностью отрешены от мира, ибо атрофируемый мозг начинал восстанавливаться, а это значит, неминуемое осознание своего положения, жизни, ловушки, в которую угодил, не сулило ничего хорошего . Это защита, видимо так проще. Видимо, сверху, кто всё это "затеял", тоже понимал и придумывал всякий раз новые приёмы удалить андреек-виталиков от самих себя. Успешно... Веселитесь, гуляйте, дружите, женитесь, лепите детей по образу мам, пап. В отпусках на курортах, диванах и подъездах веселитесь. Ибо, что ещё остаётся.
И ведь какая покорность достойная отвращения! Не раз слышал, как начальники назывались – Барин. Дай им сколько угодно и всё одно – мало. Ну а если его убрать? Боже упаси, сожрут. Скажи сейчас андрейке, перегрызи железо, – перегрызёт, раз так надо. И при этом они не "народ", а "люди". Хотят видеть в песке-массе отдельные песчинки личности, личности, что и под микроскопом не разглядишь. Полное осознание "великой необходимости" своего труда и существования. Круг, хождение по кругу сохраняет человечество. Европейцы, продавшие всё на свете ради свободы и равно исполняемых законов, тут всем нравятся, напоминают болото, затянутое илом, где изредка поднимаются со дна пузыри, нарушая идеальную поверхность трясины.
Какая свобода личности в её (личности) отсутствие – свобода инстинктов – вот идеал. Какие граждане, налогоплательщики новая форма обустройства. Вот и вся Европа и мы.
За всё время работы встретил в одной командировке, всего одного человека с которым можно приятно поговорить на разные темы. Единственный интересный собеседник оказался бывший зэк, отсидевший за убийство девять лет. И вот, сидя на куче шлака или холодном железе, велись беседы от музыки до квантовой физики с человеком, которого социум отверг на девять лет и до конца будет воспринимать с изжогой превосходства.
Куда делись молодцы с плакатов сорокалетней давности? Общество пренебрегает пролетарием. Слово «рабочий» сейчас в действительности кроме как раб ни чего не означает. Общество позволяет им существовать не замечая и брезгуя. Сто лет культа человека, работающего руками, лопнул беззвучно – трагически скончавшись в тишине и изоляции, исчерпал себя в кульминации двадцатого века. Тогда кто же новые? Удачные воротнички. В массе своей глупые, бездарные, с огромными амбициями и надменностью. В ярко выраженном цинизме ярко выраженная глупость и дилетантизм. Верю в себя! Быть успешником выше любой морали, прыжки в высоту "возносят" их. Баранье подражание столичным успешникам в декорации своего города-дыры. Неизбежное желание сбежать, лучше за границу – не получится, ну что же, революция нынче в моде. Вот активная жизненная позиция пяти – девяти – двенадцатиэтажных типовушек. Трансформировавшиеся в организмы причин-желаний, сосущих жизнь, захлёбывающихся в топи деградации. И это продвинутая, "думающая" часть, посетители капищ айпод корпораций, надежда в преобразовании страны.

-Вот зеркало, смотри, разве у тебя есть скальпель, хирург? – улыбался Он.

Ободрение перед бесперспективностью среди столично-скушных дев Денисова было прервано раздражающим, панибратским похлопыванием по плечу и приглашение алексея-андрейки на обед.
-Идём, Иван.

11:30 – 13:00

Обед объявлен!
Приказ по столовым: "Исключить из рациона питания рабочих: рыбу и сахар; в целях подавления мозговой активности через отсутствие фосфора и глюкозы".
Спускались с корабля в стройном ручейке работников. Кто-то обедал прямо тут же, найдя укромное помещение, на коленях. Отдыхали, соорудив топчаны из подручных вещей (фуфайку под голову!). «А ведь могли бы еще работать, - думал он, - первобытная выносливость, как у гиены». Столовая рядом, у причала, метров пятьдесят. Заглянув в сортир, сполоснуть руки (зачем мыть, если скоро снова работать). Вверх по лестнице и ... вот, большой зал со столами, жирная духота и работа желудков.
В голодное рокфеллеровское время девяностых желудок не видел такого гастрономического поля. Гуляш (почему-то упорно называемый всеми поджаркой), булка, чай. И непреодолимое стеснение перед не настолько уж молодыми, женщинами (упорно именуемых девушками) - поварихами на раздаче.
Еда поглощается молча, сосредоточено. Драгоценна каждая секунда на последующий отдых. Глядя на людей во время еды, невольно просыпается некое христианское чувство (осквернённое ресторанами): еда – таинство. Как были правы древние! Еще одно невольное братание в общей цепочке обрядов.
В чертоге острова тайги
Где звёзды четверть хлеба

С чаем проплыли строчки стихотворения, когда-то написанные им в честь зэка-поэта Шаламова.
Послеобеденная примитивность мышления поражала не только Денисова. Что лучше всего может изменить окружающее? Сон. Ноги шаркали к тёплому контейнеру, стоящему на берегу. Лечь на пол, поджав ноги, чтобы не отдавили входящие. Закрыть глаза.
Сном это нельзя назвать (хотя многие дикари поступают, как велят догматы и исторический опыт - храпят). Смирение и хладнокровное копошение в памяти человека, вынужденного пять раз в неделю, по полдникам, лежать на полу в контейнере/раздевалке/диване/кресле, удивительно успокаивать себя неизбежностью сыра во всех мышеловках.
Но почему я – чувствующий Дар, ещё не вставший на дорогу, но уже нащупывающий тропинку?
 
Произошло это ночью, когда за отсутствием дел раны особенно ноют... Вдруг слова стали принимать красоту, смысл, внятность – как снежинки в общем хаосе снега. Танец шёл и не останавливался. Выстрел поразил родничок.
Прикрыв его соломенной шляпой и вложив в руку трость, для защиты от близоруких, родился новый разглядыватель слова.

Что же в сущности представляла из себя жизнь? К двадцати годам немного оброс мышцами и пошёл работать. Не верьте, если вам скажут, главное не работа, а отношение к ней. Полуфабрикатом, еще не созревшим до конца, человеком был брошен в самый ад физического труда. Грязь, шлак, пот, железо и слова вроде «надо, работа это святое» – когда хотелось реветь утром, собираясь туда – всё таки подчиняли, и шёл. Но человек, продающий свои руки и мышцы, честней человека, продающего услуги своего таланта, ума, остроумия – обречённый потерять это непомерно использую на пустяки работы. Человек, работающий физически, как конвейер, машина – честнее, ибо он не теряет свои способности в разбазаривании, а вянет, просто не сопротивляясь, не слыша себя, закрывая зеркала. Высота отдельно взятого дерева, среди прочих, всегда поражала, не только Денисова.
Вырезки (фаза быстрого сна).
- Иногда охотнику лучше сменить тактику или хотя бы жену.
- Пётр I строил Ленинград, сам не зная того.
- Не всё воровство ради наживы, есть и ради выжить.
- Русский – это пристрастие.
- Душевный дальтоник!
- Золотые кудри стихов Есенина.
- Следовало бы так : И. Бродскому – человеку, который открыл ресторан.
- Чем отличается Гиппиус от пангасиус?
- Мариенгоф, это где то под Питером?
- ротВеллер...
- Дурной тон, дурно о Пелевине?
- Они своими приборами душу мою хотели найти.
- Прошлое принадлежит человеку более, чем действительность.
- Заповеди - стереотип поведения? Тогда вместо могилы откройте мне сайт.
- Пособие "О том, как приглушить совесть".
- не отрицай не отрицаемое.
Трещал телефон. Мозг, отчаянно собиравший мозаику, пытаясь упорядочить волны мыслей, был разбужен. Идти работать. Мир не стал яснее. В тюрьмах подавляют волю охранники, здесь человек сам себя.

13:10 – 16:00

К середине октября тысяча девятьсот десятого года, седалищный нерв, наконец, ощутил сидение. Граф-писатель Лев Николаевич занял своё место в вагоне. Где-то между Владивостоком и Хабаровском летел локомотив с Солженицыным. Люди молились и приветствовали на станциях, проводники крестились, проходя мимо титана.
Агония Некрасова началась.

Упавший кавалерист судьбы шёл к месту послушания. Опусти глаза и смотри, будто под ноги – сквозь них и увидишь многое.
Дым сварки выедает глаза, копоть, грязь, пыль, шлак. Вой резных машинок, грохот. Внутри корабля невыносимо жарко. Защитная повязка почти не пропускает воздух, ибо намокла от собственного дыхания. И... тут её глаза, только её глаза. Образ девушки неуверенно отпечатывается на сетчатке. Соприкасается с ней молча, без мимики, только ресницы, веки и взгляд – ощупывают друг друга. Она в такой же повязке, на лбу, до глаз капюшон толстенного комбинезона. Я подхожу ближе и вижу, что у неё нет глаз, они есть, но очень тусклые, настолько, что едва можно различить, не кукла ли это передо мной – как страшно увидеть такие глаза двадцатилетней девушки. Умирающей теплотой смотрят они, не понимая маленькой жизни травинки. Она принесла в жертву нежное и гипнотическое колдовство женских глаз. В памяти больше не возможно никакой земляничной поляны, только придавленные стопой травы. Смогут они выпрямиться, будут ли согнуты, скосят ли их? Неосознанная жертва неосознанной жизни.

Из гнезда выпал я,
Что птица...

Тупое бездействие держаться за поручни трапа, отполированного до "линзы" миллионами шагов. Где тот надзиратель во мне и столь ничтожный снаружи? Закончится всё только в смирении? Поворот за поворотом – и опять коридорами с дверями шёл он, уворачиваясь от острых углов. В тюрьме есть призрак исхода, освобождения. Тут же, когда скатываешься, точней, растекаешься по узорам однообразных дорог, которые и предсказывать не надо, всё теряет смысл и выйти из общей схемы жизни, практически не возможно.
Скучное, скучное время: ни войн, ни спасенья; убивают, где-то там, в конце карты. А если и тебя, то как-то не заметно, исподтишка. Годами, обычными вещами. Обречённые на штиль поплавки, пауки без паутины. Да и какая разница: социализм, фашизм, демократия, всё одно – я буду вынужден вставать в шесть тридцать утра и идти на работу. Скучное, скучное время...
А что же есть я, идущий по железным кишкам? Безусловно – бесполезен.
Революция! Революция ради революции. Революция - самое беспощадно-глупое издевательство над историей и порой так необходимое. Но охотиться на охотника честнее и талантливей...
 
«Децимация воинов предателей! Они все зачёркнуты–заражены дилетантами слуха, умельцами слепоты», – надрывался внутренний надзиратель.
...охотившись на себя – практически не возможно вернуться без трофея. Ружьё Хемингуэя сделало всего один объективный выстрел. С такой лёгкостью, как я, ещё никто не совершал самоубийства.
Стоя в полутёмном, геометрически хитром носовом помещении корабля, была наощупь найдена труба, подходящая по высоте. Полоска ремня перевесилась, прошла по шее. Ивану Денисову шёл двадцать пятый год... Он качнулся.
 
Писатель ударился о дно.

О, что вы! Он не умер! В светлом проёме двери размыто парил в нимбе света андрейка.
Иван прожил вполне счастливую и скучную жизнь. В возрасте семидесяти трёх с половиной лет, умер на грядке (в жару собирал колорадского жука).

Погребён в тридцати пяти километрах от завода.
16:00 - ;

Больше он не поднялся.