Ностальгия. За чертой иного измеренья

1
Ты лети, лети, журавушка,
да к родимой стороне,
расскажи ты моей матушке
то, что нынче снилось мне.

***
А приснилась степь раздольная,
ветер травами шумит,
лишь полоска недокошена
сиротинушкой стоит.
Тихо зерна осыпаются,
стебельки колосья гнут.
Туча краем надвигается –
почернел у дома пруд.
Нету силы – хворь замучила,
и не мил уж белый свет:
у двери – тоска дремучая,
на челе – печали след.
Бьют дожди колосья звонкие,
бьют без устали, а я
вытираю слезы горькие:
где же силушка моя?
Где же, где?
Ушла…
Не верится,
что друзей был полон дом,
что года зима-метелица
разбросала за окном!
Стонут, плачут, снова просятся –
и хотел было вернуть,
но над ними тлен уж носится,
преграждая жизни путь.

Дверь открыл – и только инеем
вдруг покрылась голова…
Что ж поделаешь: безсилен я,
не помогут мне слова.

2
Мир – зеркало,
в котором каждый шаг
наш отражен,
и это отраженье
имеет свой,
неповторимый знак,
свое, не ясное, порою,
выраженье.
Оно не исчезает без следа,
не растворяется
в бушующем потоке,
оно – живет,
живем в своем истоке,
хоть это незаметно иногда!
Но прикоснувшись вдруг
к нему судьбой,
почувствуешь ты,
молнией пронзенный,
чужую радость
и чужую боль,
как зов времен,
пространством отраженный.

Ты лети, лети, журавушка,
да к родимой стороне,
расскажи ты моей матушке
то, что нынче снилось мне.

***
Три дороги – три разлучницы
от порога вдаль бегут,
и которая попутчица –
разгадай, попробуй, тут.
Сделал шаг –
и вмиг исчезло все…
Предо мной лежит старик…
Ночь…
Огонь бросает трепетно
свет на неподвижный лик.
Жив ли он?
Смотрю: шевелятся
губы, и струится речь
тихо-тихо:
мне не верится,
что слова так могут жечь;
что они, как буря лютая,
не дают легко вздохнуть,
и который час без устали
сердце рвут, терзают грудь.

3
Я подумал о доме –
и снова возникли
глаза моей мамы –
задумчивый взор,
и ветви берез,
что к дороге поникли,
и, тающий в дымке,
родимый простор.
Глаза моей мамы,
глядящие строго
сквозь бездну хаоса
и призрачность грез,
они от безсонницы
вспухли немного,
устали от горьких,
горячечных слез.
Сквозь бездну хаоса,
тревог и сомнений
несете вы нежность,
тепло доброты,
и ваше,
рожденное
сердцем горенье
вселяет незыблемость
светлой мечты.
Несете вы нежность
и боль от разлуки,
проклятье
и страха печать в глубине,
безпомощность слов,
одиночество муки,
слепую надежду
так нужную мне.

Ты лети, лети, журавушка,
да к родимой стороне,
расскажи ты моей матушке
то, что нынче снилось мне.

***
«Ручьи жужжат, бегут в долины,
капели падают, звеня,
но эти дивные картины
уже не радуют меня…
И как бы солнце не светило,
залив всю землю луч-рекой,
душа моя уже остыла –
уйдите,
дайте ей покой!
Теперь ушло все безвозвратно.
Да и зачем оно сейчас?
Чтобы вернуть те дни обратно,
И жить надеждой всякий раз?
Довольно!
Будет оправданий!
Судьбу так трудно разгадать!
И мне не нужно состраданий, –
да что они тут могут дать?!
Я весь в объятьях черной смерти,
она стучится в дверь ко мне!
Еще минута, –
и, поверьте,
сгорю я в праведном огне!»

4
Глаза моей мамы –
глаза моей доли,
глаза моей правды,
как выстрел в ночи,
куда не ушел бы,
но все ж поневоле,
вы рядом,
вы здесь,
хоть рыдай и кричи!
На помощь зови, –
а откликнется кто же?
Вокруг одни стены,
безлюдье и страх,
а жизнь –
ведь ее
в мире нет нам дороже –
становится звуком,
застывшим в устах.
Вокруг одни стены,
нет ласки и света,
неужто вот тут
оборвется стезя,
и я не найду
на вопросы ответы?
О, как же пронзительно
смотрят глаза!

Ты лети, лети, журавушка,
да к родимой стороне,
расскажи ты моей матушке
то, что нынче снилось мне.

***
«Сгорю… сгорю!
Хоть бы последний –
о, Боже, будь Твоя в том власть! –
Нет-нет,
Ведь это все не бредни!
Я в травы так хочу упасть,
где в детстве бегали когда-то,
где лился смех, как трели птиц,
где провожали дней закаты
в безмолвье.
Мы лежали ниц
и слушали земли дыханье,
ласкали жита стебельки,
и удивлялись, что молчанье
красноречивее строки.
В ладонях мы держали звезды,
боясь дышать, чтоб не спугнуть
застывшее мгновенье,
воздух
протяжно пел, и Млечный Путь
дымился, в вечность увлекая,
над головою выливал
прохладу Ковш…
Там жизнь другая!
И – будто в памяти провал».

5
Судьба…
На нее
разве сетовать можно?
Не слишком ли жизнь
Упрощаем свою?
Все к общим понятиям
сводим дотошно,
и фразы под стать –
пустотой отдают!
Кто вникнуть пытался,
разбив пересуды,
развеяв суждений
и толков золу,
как в мамы моей
разрываются груди
за сына,
попавшего
в сети ко злу.
Скажите:
но в чем же она виновата,
за что столько боли,
кручины и слез?
Неужто за ласку ее
то расплата,
за ночи безсонные,
иней волос?
Глаза моей мамы –
глаза моей доли,
глаза моей правды,
как выстрел в ночи,
куда не ушел бы,
но все ж поневоле,
вы рядом,
вы здесь,
хоть рыдай и кричи!

Ты лети, лети, журавушка,
да к родимой стороне,
расскажи ты моей матушке
то, что нынче снилось мне.

***
«Здесь то же небо,
те же тучи,
и те же…
Нет! – совсем не те…
Там даже, даже грозы лучше,
там чище слезы!
Мир детей
какой-то сказочно великий:
без зла, без тьмы, без суеты,
он неподкупно многоликий,
и сколько в нем есть доброты!»

6
Глаза моей правды…
Сквозь вечность обмана,
сквозь трепетность мысли
и дальность дорог
вы душу сжигаете
терпким дурманом,
вселяете в мозг
вереницу тревог.
Боюсь, оставаясь
один с этим страхом,
бросаться от мрака
на свет!
Все равно:
куда б ни бежал,
путь один мне –
на плаху,
иль может упиться
пьянящим вином?
Нет-нет, в том не выход!
Кошмар еще хуже!
Ну как же мне быть?
Что же делать, мой Бог?
Ведь это – тупик!
Даже святость – снаружи,
внутри сохранить же
ее я не смог!

Ты лети, лети, журавушка,
да к родимой стороне,
расскажи ты моей матушке
то, что нынче снилось мне.

***
Я хотел было спросить в тот миг,
Вдруг, когда он замолчал:
«Кто же ты?» –
но головой поник:
ведь себя я в нем узнал!
Крикнул – вороны закаркали,
не на радость – на беду!
Убежать бы…
Толку много ли?
От себя куда уйду?

7
Чему поклоняться?
Своей ли измене?
Стремленью к высотам
горящим у ног?
А может, исчезнувшим
в Лете мгновеньям,
что вырвали с сердца
родимый порог?
И все же осталось
во мне что святое:
и память о детстве,
безудержных днях,
витающих в этих
постылых покоях,
и мамы глаза,
что терзают меня.

Я проснулся весь измученный,
сон растаял,
а тоска
все сильнее, все плакучее
и пустыннее песка!

8
Птицы смерти в воздухе парят,
низко пролетая над землею.
И не спросишь, что они хотят,
и не скажешь, чтоб оставили в покое.
Я стою, и стынет в теле кровь,
занемели в ужасе все члены.
Где слова и мысли?
Нету слов!
И давно уж мои мысли бренны.

9
Тишину тревожит сердца стук,
гулко разбивающий секунды
на осколки страха,
а вокруг,
вырастая, громоздятся груды
из гнетущих тяжестью теней…
Кажется, сейчас они всей силой
медленно на плечи лягут мне!
Неужели станет вдруг могилой
эта комната?
И эта тишина
не польется нежным перезвоном,
и черта, что мне отведена,
разломается
под колокольным стоном?

10
Чувствую: целует Вечность грудь,
только мать так в детстве целовала –
нежно, трепетно…
Так хочется уснуть,
чтоб взойти у нового причала,
чтобы раствориться в этих снах
и спешить неведомой тропою
сквозь мгновенья,
распылив свой страх
на безгрешность, торжество покоя,
чтоб с разбега броситься к двери
и упасть, немея на пороге,
пить прохладу утренней зари,
чувствовать, как пульс, свои дороги.
Чтоб всегда тянулась к дому нить,
пусть невидимая, тонкая,
но все же –
сбереги ее!
И сохранить
чистоту души она поможет.
Сбереги…
Но горсть родной земли
жжет ладони памяти,
и эхом
рассыпается по призрачной пыли
золотым,
нет! – грязно-желтым смехом.

11
И сквозь смех я слышу тихий плач,
робкий и безпомощно дрожащий,
он вонзился в мозг,
он, как палач,
манит к пропасти, вблизи меня лежащей.
То рябина плачет у окна,
стоя под дождями без одежды,
прозябая на ветру, она
тянет гроздья мне –
плоды надежды.
Я сорвать хочу запретный плод,
вот он, вот –
последнее усилье…
но трещит вдруг под ногами лед, –
падая, кричу я от безсилья!
Боли нет.
На сердце пустота.
Меркнут, рассыпаются виденья.
Все, к чему стремился, – суета.
Суета сует!
И жизнь – мгновенье.

12
Память – это край, где вырос я,
мать, отец, где колосится жито,
где стезя проложена моя,
где печаль, улыбкою сокрыта.
Ей тепло и в лютую пургу.
ей светло и ночью, в час затменья…
Я – вдали.
Придти я не смогу.
Здесь совсем иное измеренье.

2.02–24.06 1984 года