2005 - 2007

* * *
Хлюпает, плещется за окном – как сломанный метроном –
По взъерошенной мать-и-мачехе… А здесь и лампа горит, и цветок за шторой – и будто
Вот оно, моё логово, мой вожделенный дом –
Вот только ещё кому-то бы сказать спросонья доброе утро.

Листья липнут друг к другу – бедолаги: в такой угодить переплёт…
А он ей куртку накинул на плечи, и волосы мокрые у обоих…
А дома она прогладит бельё, и чай вскипятит, и заварки нальёт
Сквозь носик с трещинкой... – что это? Вечер. Старые фотообои.

Гляжу сквозь них на двадцатилетнюю осень, будто бы из окна.
Да разве моя вина, что люблю я не животом, а чем-то вовне,
                будь вечер даже земнее земного жарким?..
Из-под форточки, вся простуженная, промозглая дует весна.
А носик чайника смотрит упрямо, вздёрнуто, требует новой заварки.

Ты меня вёл так долго… Пахнет прибитой пылью. Дождь почти перестал.
Сама себя обхвачу руками: защита от прочих, в каком-то роде –
И побреду одна искать дорогу к нашим местам –
А вдруг ты заблудишься или замешкаешься на каком-нибудь повороте?



* * *
Не бунта требую – хочу изгойства,
Ненужности, нескладности шальной!
Ко мне всю ночь ломился ветер в гости,
Январский, озверевший, ледяной.

И дерево засохшее скрипело,
Раскачивало ветер неумело
В сухих, не согревающих руках.
И ветер был непоправимо белым,
Но отзывался теменью в висках.

Позёмка билась в камни у обочин…

Далось же дереву меня морочить
Литой осанкою, пронзившей твердь.
Но сила в нём была огромней ночи,
И эта сила называлась – смерть.

И я в неё гляделась онемело…

Но на рассвете грянет из окна:
- Как ты посмела?!
И я проснусь: нужна, нужна, нужна.



* * *
                Т.Т.

Эти стены молчат,
Человеческий род презирая –
                весь.
Изучать – приручать – подмечать,
И пластинкой звучать,
И стихам отвечать
Карандашной
   условной пометой –
Это блажь, это ересь и чад,
Без примеси рая –
Пыль по углам сырая
                и спесь.
И лучше молчи:
Разрастётся в ночи
Голосок малодушной,
   бездомной сумятицы этой.

Двери – не вход и не выход.
И музыка, музыка – слышишь ли? –
                та ещё!
Вековое броженье,
Струенье,
Грохот и пенье
Ржавых проточных вод.
(Заверни мне горы в бумагу
   с их тишиною
       и вышли, почтой простою
                вышли!)
…Это не вдох и не выдох –
Просто временное пристанище,
Где в распахнутых лоджиях
   простыни
       свой – поднебесный – вершат полёт.



* * *
Поведи меня за руку, как слепого –
Помнишь, всё ходил у пятиэтажки
И с землёй аукался перестуком,
И земля говорила, кому поверить…
Вот и мне поверил. Сказал: «Спасибо»
За десяток шагов к соседнему дому.
Был он первым позвавшим меня на помощь,
Потому что просто меня не видел –
А земля не боится старых и малых.

…Я недавно вернулась – а у подъезда
Опрокинули навзничь его скамейку.
И земля меня уже не узнала –
Только дрогнула пыль и, вздохнув, осела:
Что-то нет давно деревянной палки,
Всё искавшей, на месте ли Мирозданье?


* * *
Дом из города Тарусы. Стена
               
               
                Что, полная чаша куста,
               
                Находишь на сем месте пусте?
               
                М.Ц.

Слышишь? – в тебе поскрипывает окно.
Закат раскалён под током твоим,
                у калитки твоей,
                на кирпичном твоём распутье.
Смотри, как трепещет пыль
                на поросшем седым виноградом твоём пепелище.
Разряд! – ты уже не прах, вечерами в твоём нутре не темно.
Слышишь – щелкает? Слышишь – свищет?
Это счетчик завёлся, чеканит время твоё, отливает в память.
Не бывать безвременью на месте твоём,
                на месте-твоём-не-пусте.
А что крышу давно снесло –
                так солнцу тебя видней.
А что в сто-ро-ны
                три стены
                подались-распались –
Так на что тебе окна? Гляди на мир обоюдный,
                на мир двусторонний,               
                на ветер чей-то попутный-распутный!
Посмотри, как ты по-новому ожила!
Всем ветрам подветрена, да под всяким светилом светла.
К твоим руинам не вышагнуть из-за угла:
У тебя углов – не осталось.
Смотри: у оконных крестов твоих,
                перекрестий твоих, перепутий,
Кустов твоих, перекустий –
Мать-и-мачеха расцвела.




Стихи к Нюрнбергу

                Д.К.

На каменистом сломе
Время замкнулось в круг.
Эхо в колодце стонет
В крепости Кайзербург.

Солнечный край подпалин –
Стёганых облаков.
Стёртый до ссадин камень
Средних глухих веков.

Башни глядят зловеще,
Пеной шипят кусты.
Эти простые вещи
Вовсе не так просты.

Неба осколок синий
В стёклах очков дрожит:
Сказочник, майстерзингер
В крепости ворожит.

День на отшибе века.
Улочки вьются вспять.
У твоего фахверка
Не городская стать –

Той же упрямой кладки,
Что и душа во мне.
Гул отдаёт в лопатки
Шорохом по спине.

Под раскалённым небом
В тень скользит поворот.
Я столбенею,
              Нюрнберг,
У крепостных ворот.



* * *
Вещал человек –
Один человек другому:
Вся жизнь – у кого-то побег, у кого-то набег,
Всё вечное-вещное – прожито,
Всё вышнее-лишнее – сказано, а по-земному
Тебе не дано:
Ты же снова
Вернёшься в начало…

И старое слово
Себе оправданья искало,
И ветка просилась в окно –
И сияла, сияла
И пахла зелёным, сиреневая на просвет…

И мир каждый день начинался упрямо с начала
И знал, что конца не бывает
И лишнего нет. 



* * *
Обрастаем мелочами,
В двери тычемся ключами,
За сутулыми плечами
В тесной сумке парашют.
          Эх, не вышьют, не зашьют
          Твой непрошеный уют.
          Раздраконят без печали,
          По косточкам разберут!

Под веслом плюёт, хлопочет,
Через речку среди ночи
Где поуже, покороче
Лодка правит напрямик
И хохочет, и бормочет,
Крутит вёслами старик.
          Все тропинки-улочки
          Сверлят белые зрачки –
          Эх, пойдут по закоулочкам
          Пёрышки да клочки!

За душой гроши, обмотки,
Глотки драные и локти,
Не умея прятать когти,
Кот скребётся: отвори.
          Будет день и два и три,
          Будет тёплое внутри.
          Просто речка. Просто лодки.
          Если страшно – не смотри.



* * *
А давай мне будет седьмой годок,
Чтоб не ведать-не знать никаких наук, –
Привезут меня к тебе, бабушка.

Мы пойдём с тобой в сад за вишнею,
В сад за травами.
Будем песни петь, песни вещие,
О рябинушке.

Да как станет грозить нам совхозный сад
Псами хриплыми да затворами –

А тебе не страшно совсем уже:
Не таких видала ты сторожей.
Насмотрелася чуда чудного,
Навидалась и тьмы и пламени…

Мы пойдём с тобой
Да за чай-травой –
Зверобой-травой
Да душицею.

И ты станешь петь песни старые –
Как пришла война,
Как жила одна
Во двенадцать лет.
Как земля сырая была вкусна –
Глина желтая с земляникою.

Травку всякую, травку малую
Называешь ты да по имени.
Земля летняя, трава тёплая, земля выведет.


 - Что тревожно так
над дорогою
да заходятся
колокола?
- А семь лет назад
да семь зим назад
твоя бабушка
умерла.



* * *
               
Мартовский город недужен,
запружен следами.
Какими ещё километрами и годами,
ссорами, взрывами, станциями, проводами
его переполнит?
Камни звучат под ногами:
шепчут мне, кто ходил здесь, по чьей беде
бреду кроссовками в талой воде.
Камни помнят.

Вот сюда один человек привозил другого –
ради взгляда, руки, слова земного,
воздуха ради.

К этой ограде
хотел прижаться,
разбежаться – переиначить…
Чёрные прутья из-под руки увело.
Хрустнуло под ногами стекло.
С человеком, лежавшим навзничь,
наступало глухое врозь.

Чьё-то дыханье летело мимо при полном параде.

Беседка насквозь
пуста.
За ней – человеческий мусор под синим небом.
Ноги немеют, вьётся по ним сквозняк.
У самой твоей темени
стою с протянутым хлебом.
Малому семени
стану большой землёй.
Тише, бездомный мой, тише, сюда, вот так,
говори со мной,
я слышу тебя, невероятный мой.



* * *
Городом щедрым и чопорным,
Перешагнув межу,
Можно, за правым плечом твоим
Затемно поброжу?

Бывшие станы-пристанища
Канули без вести.
Вторгнешься – и останешься,
Корни во мне пустив.

Под ноги нам распутица
Кинется бушевать.
Ветка в воде распустится.
Куртку сниму и пуговицы
Сяду перешивать...


... Грянет мороз – и вербою
Дрогну в чужом в окне:
Я предатель ваш, мои верные, –
Не открывайте мне.