Северная рапсодия

                Часть l

Как забудешь севера сиянье
и безмолвье северной земли,
где полнее чуешь мирозданье,
где мы службу срочную несли.
Я любил, когда я был свободен,
побродить по тундре, поискать
меж камней и мхов… следы мелодий
от времён прошедших времён кладь…
Слушать, проникать, как дышит тундра,
где «двенадцать месяцев – зима,
остальное – лето». Было трудно,
служба всё же жёсткая была.
Отдалённость крайняя от дома
и суровый климат, темп работ,
и по жизни, что была, истома,
где письмо – по месяцу идёт.
Ветра и бурана завыванья,
что так рвутся сквозь в твоё жильё –
неизбывное воспоминанье,
что хранит в себе сердце моё.
И, когда случалось, в вихре этом
весточку из дома получать,
то каким тогда был праздник этот –
вам такого праздника не знать.
Я любил смотреть в ночное небо –
северных сияний забытьё,
кто не видел этого и не был…
тот ещё не видел ничего.
Разноцветье занавесов выси
и загадочность манящих звёзд…
До сих пор я благодарен свыше,
что мне это встретить довелось.



Часть ll

Разное случалось в моей службе.
Раз чуть не ушёл весь в полынью.
Сходни разобрать нам было нужно.
Скобы снял и раскрутил струну.
Но… ошибся, скобы снял я раньше
и при этом – брёвна разошлись,
по бревну спустился, провод снявши,
а бревно – скользнуло со мной вниз.
Был я в ватных брюках, в спецпошиве,
в валенках…  и две минуты лишь,
чуть коснувшись полыньи, решили б
всё, как есть. Но… стой – пока стоишь.
Многое тогда я передумал,
между жизнью – смертью находясь.
Многие из нас считают суммы,
одного с другим не видя связь.
Так я и сидел в мороз – под сорок…
без движенья, чтобы не уйти
в холод бездны… И тот срок был долог.
Но… ребята помогли спастись.


Часть lll

Было и событие другое.
Командир задание мне дал –
документы отнести и… скоро,
мол, погода тихая пока.
Я недолго тут же и собрался.
К штабу путь мне был уже знаком.
По настилу, вытоптанному насту
поспешил я тут же прямиком.
Тишина стоит. Не шелохнётся
ни одно мгновение в пути.
Так легко идти, что и поётся –
тут всего-то – нечего идти.
Небо и безоблачно и чисто.
Тундры даль прозрачна и светла.
Снег бело сверкает и лучисто,
и погода чудная была.
Тут, откуда ни возьмись, поднялся
лёгкий и игривый ветерок.
Но пока видна настила трасса,
хоть и присыпает к ней снежок.
Ветер всё сильнее. Небо в тучах.
Засмурело. Всё идти трудней.
Ветер бьёт в лицо навстречу, круче.
Даль и непроглядней, и мутней.
И… пошла крутить метель и вьюга,
впереди не видно ничего.
Чувствую уже, что дело туго.
Но спешу вперёд, уже бегом.
Не видать уже в пути настила
и самой дороги не видать.
Я с дороги сбился, тают силы,
я в снегу по пояс. Хочу спать.
Проникает всюду снег колючий,
лезет во все щели, глаза жжёт,
словно с неба опустились тучи
и с землёй смешались тут взахлёб.
Ощупью ищу настил-дорогу,
но впустую разгребаю снег.
Чую, замерзаю понемногу.
Капюшон закрыт. Смыканье век.
Холодок под сердце мне крадётся,
неужели, замерзаю я…
и остаться здесь, вот так придётся…
Нет! Шагать вперёд! Стоять нельзя!..
И такие случаи бывали.
В одиночку кто-то выходил,
и, с дороги сбившись, замерзали…
Надо знать нрав севера и пыл.
Где-то потерял и рукавицу,
снег забился как-то в спецпошив.
Как идти?.. И надо же так сбиться…
Где теперь дорога?.. Вот ищи!..
Потемнело, словно среди ночи.
Серый мрак, сплошная темнота.
Ноги вязнут и устали очень.
Ну и ну – тупик и…  маята!..
Вспоминал ли я при этом Бога.
Я тогда неверующим был.
Но… крута любой жизни дорога,
не по Божьи ли ты воле всплыл…
Чувствую уже, что засыпаю,
и всё непосильней эта кладь.
Но… тогда – конец, я это знаю,
и нельзя никак мне засыпать!..
Собираюсь с мыслями в смятенье.
Лишь идти, и только лишь не спать.
Шум и ветер, и сон – в наслажденье…
Но… нельзя, нельзя мне отставать!..
Надо, надо продолжать движенье.
Но и силы надо приберечь.
И в борьбе валюсь в изнеможенье,
и встаю, снимая тяжесть с плеч.
Хоть бы, что откликнулось навстречу,
уж не знаю и куда идти.
Силы на исходе.  Уже вечер.
Может, меня ищут на пути.
Ощущая в голове круженье.
Уже весь я выбился из сил.
Вдруг, я слышу… лай.
Моё спасенье!..
Видно, люди там. Я выйду к ним.
И… собравшись с духом, напрягаю
весь при том остаток своих сил.
Сквозь сугроб на этот лай шагаю,
как же этот лай теперь мне мил!..
Вот уже и близкое окошко,
и… полузасыпанный в снегу
тот КП матросский, как «сторожка»,
я с трудом стучу, едва могу…
Вылезает заспанный охранник.
Тут же – и вертлявый этот пёс
вертится радушно под ногами –
значит – вот спаситель мой – Барбос!..
Я охране тут же объясняю,
как здесь оказался и куда…
и у них же, тут же выясняю,
что звонили им, что, мол, беда –
вышел человек – и не вернулся,
и что ищут, мол, уже меня.
Я и сам уж рад, не стал я трусом,
как второй раз вновь родился я.
Своего спасителя ласкаю.
Жаль ему и нечего мне дать,
к его тёплой шерсти припадаю,
тоже ведь в нём Божья благодать.
Меня чаем тут же напоили,
спиртом натирали до красна.
Все свои ребята тоже были.
Кого дружба только не спасла.
Всё-таки, я выполнил заданье.
Командир мой был тогда так рад,
что меня поздравил с испытаньем.
И вернулся с честью я в отряд.
Но… наверно, Богу я обязан,
и зов пса Его мне гласом был.
Сколько было мне по жизни разов…
и дай Бог, меня, чтоб не забыл.