Из неизданного

В.Б. Подшувейт

Из   н е и з д а н н о г о























Геленджик -2014

      С  Т  И  Х  И

      Цветаевский  мотив
   „ … Разведу тебе в стакане
   горстку жжёных волос…”
М. Цветаева

Оплету тебя сетями
смелых глаз, робких рук;
не пущу тебя в отчаянье
иль в игру, милый друг.

Ты со мной хотела б вечно быть?
Даже пусть это ложь –
мы с тобой уже помечены,
от меня не уйдёшь.

Чтобы не ушла случайно ты
и не срезала кос, –
разведу тебе в стакане
горстку жжёных волос…
Москва, 1962

*  *  *
Иди ко мне, живая, тёплая,
как откровение, своя.
Пусть будут бесконечно добрыми
смешные старые слова,
и будет в них такая невидаль,
такое жизни торжество,
как-будто из глубинных неводов
невиданное существо.
О, как мне хочется спокойствия
и на плече –  твоих волос
заветом тёплой рыжей осени,
что знать пока не довелось…
Москва, 1965


          В   д о ж д ь
Ночь.  Не спится.
Над сопками – дождь.
( Мы не знаем дождливого мира. )
Лес парит, как усталая лошадь,
ручеёк пузырится, задира.
Оступись – упадёшь.
Позывные даёт козодой.
По тропе я иду за водой.
Сколько звуков, подобных речам!
( Мы не знаем дождливого мира.)
Дождь – гудящая печка и чай;
дождь – делам и телам нашим сыро:
отдохнём невзначай.
Рявкнет где-то по пади медведь –
всё живое спешит омертветь.
Три палатки стоят у ручья.
( Мы не знаем дождливого мира. )
Авторучки упорно строчат
о погоде далёким и милым.
Свет коптилки зачах.
По мешкам разместили тела.
Завтра с солнцем вернутся дела…
Приморье,  1965
В   п о е з д е   н а   ю г

А старый путь – он рядом тянется,
лишь шпалы добела сухи,
да насыпь снизилась под тяжестью
одной двурельсовой строки.
А сумерки – в мягчайших красках,
и подступает горизонт
лиловым,  палевым и красным,
к земле припавшим, колесом.
Вопрос минут и паровоза,
и станционный лимонад
случайно истинные слёзы
исторгнет.
Пью, как люминал,
попутчиков немые лица,
судеб дремотных слововязь…
Спешу хоть раз не полениться
и победить, благословясь.
Геленджик,  1967


Комета  “Геленджик –Cочи”

Из лаконичных форм составлена
и ослепительно бела,
ты, как крещение – для Савла,
мне обращением была.
Полёт и море несовместны
казалось мне. Какая чушь!
Ареной синею, наездник,
сквозь стружки белые лечу.
Случайное, бывает, радует,
как простота у короля:
среди крикливых чаек радуга
летит у борта корабля,
то растворится, то появится,
в полёте брызг на миг проявится,
цветными крыльями махнёт,
подружкам белым подмигнёт.
Геленджик,  1967


*  *  *
Время. Светает. Плачут собаки.
Как муэдзины, зовут петухи.
Синь оседает и тает, и паки
чувствую я шевеленье других.
Сонных, помятых. Сдуру – к рассолу.
Бритвы, заколки, шлепки малышне.
Время – чечёткой.
Сижу, невесёлый.
Мир так невинен
в предутреннем сне.
Ты. Теплотела. Щекотная чёлка.
Полуабстрактна, как дерево,
спишь.
Дышишь в ключицу неслышней котёнка.
Тикают часики. 
Тишь.
Вот зачастил и забулькал, как в ванне
(скорость двойная, вопросики), –
дрозд.
Время. Светает.
Проснулись названья.
Занавес неба
понятен и прост…

Геленджик,  1968

Среди  ночи

И пусть тебе приснится, рыжей,
рыжеющий сосновый лес:
мелькнёт по иглам лисий пыжик
и дятел яркий, как валет.
Хлад рук умыть смолой сосновой,
росой тягучей растворив:
озоном лечат от бессонниц
зелёные богатыри.
… И трепет тайного соитья
скворцов трескучих в два крыла,
и воробьиной черни свита –
содом! – чтоб оторопь брала…
… И пьяный бас коров заблудших,
и пыль обочин у плетня,
и плеск взволнованного пульса
залива, тёплого до дна…
Трусит собака, мирно машет
лиловым флагом языка…
И всё – твоё! Вернее, наше,
как тело гибкое в руках.
А страх твой – мёртвому припарки,
когда сквозь звёздный хоровод
костёр – девчонка в ситце ярком –
взмахнёт твоею головой.
Геленджик, 1968


Рефлексия
  Быть – или не быть:
вот в чём вопрос.
К тому же,
не быть – совсем не значит умереть,
тем самым став,
как прошлое, ненужным.
Не холодно (как лёд к виску больного),
не взвешивая оба варианта,
заранее предрёк я свой ответ:
конечно, быть!
Но весь вопрос – что значит “быть”,
когда былого  нет,
а будущее – будет,
и меж ними
одно мгновенье корчится паяцем,
бессмысленный отплясывая твист.
Рубеж извечен и в живом, и в мёртвом:
всё – лишь сейчас, сию минуту, в миг.
Как Принц сказал:
“Порвалась связь времён”.
Не может рваться то,
чего не существует,
а лишь сознанье миру придаёт.
Обычно спорят с этим, утверждая
возможность предсказанья.
Что с того?
В любой момент,
лишь только мозг увяжет
присутствие и подлинность причин,
могу я без труда извергнуть время
из формул превращения вещей
и заменить его
предвечным воплощеньем
бесчисленного множества пространств.
Поэтому понятно, что понять нам,
что значит “быть”, –
дано через “не быть”.
А бытие затем непостижимо,
что, может быть, и нет его,
любимого,
совсем.
Геленджик, 1968

    Н е п р о ж и т о е
А. Городницкому
       … А  бывает по другому:
не было давно,
чтобы солнце под рукою
щурилось в окно
полотняное, пустое,
без стеклянных стен,
где всегда, как на постое,
стелена постель
травами перевитыми,
галькою речной
и межоблачным сатином…
Страстно и грешно
здесь с Землёю, как с девчонкой
обнявшись, лежишь.
Плачет где-то собачонка,
заплутав во ржи.
По далёким перелескам
стелется туман…
А судьба, мой друг,
известно:
просто так, обман.
Геленджик,  1969

*  *  *
  Так что же с миром происходит?
Всё тот же мрак на небосводе
несчастий, голода, войны,
его, твоей, моей вины.
Всё так же мальчики пылают
прекраснодушием надежд.
Всё так же дети умирают
под бормотание невежд.
Всё те же сны, мечты всё те же…
Лишь я как будто постарел
и многие свои надежды
веду спокойно на расстрел.
Но всё же, может быть, найдётся
одна, которая сбежит,
и на рассвете вместе с солнцем,
как прежде, голову вскружит..
Геленджик,  1969
М Е Ч Т А
Не шуми, мати, зелёная дубравушка,
дай мне, молодцу, думу думати,
думу думати подневольную,
как мне, честному, в жизни маяться.

Ой, да все в тебе дороги заповеданы
что от зверя, от лихого от разбойничка,
заповеданы да позаказаны, –
не шуми, мати, зелёная дубравушка.

А как наедут государевы молодчики
и спочнут по лесу шастать да постреливать,
что постреливать-то из винчестеров, –
ты укрой нас за дубами за могучими.

Мы разбойнички лихие ¬– сыновья твои,
схорони нас буераками да ярами
со зверьём твоим, а то ли так и с нечистью, –
не шуми, мати, зелёная дубравушка.
То и вороги со острыми секирами
посекут коренья – буйны наши головы,
по острогам загноят, по крематориям,
государевы послушники – опричники.
А меня укрой листвою в гнилоямине,
индо чтоб туда старшой опричник сверзился:
стану я учить его сырою плёточкой, –
а ты шуми тогда, зелёная дубравушка.
Вспомянёт ли он указы свои грозные,
то ли сколько малых детушек живьём сморил:
пущай молится да в ножки мои клонится;
а я по вые – экранированным фидером.

Остальных-то заплутай до полоумия,
чтоб зверьё, а то ли прочие разбойнички
успокоили их чинно под осинами, –
а ты шуми потом, зелёная дубравушка…
Геленджик,  1969

С е д ь м и ц а

       … Семь дьяволов слетелись к нам на крышу,
лупя по лицам палицами вьюг.
А свет трещит в моей «летучей мыши»,
и спать к полночи стало недосуг.
Как здорово, что есть слова для мыслей,
слова для чувств и просто так – слова,
и в бессловесность воющих нечистых
готова в полночь вникнуть голова.
Вот, за спиною в зеркале мелькнуло
лицо чужое, и… пропало вдруг.
Скажи, кто ты? Неужто обмануло?
Особенно за ложь благодарю.
Что – тень отца..
В гробу холоднолобость
не исчерпала холода во мне.
А дьяволы летят, и зреет робость,
и прошлое покажется  в окне.
Так успокойся, съешь мепробамат;
ведь ничего, конечно, не изменишь,
и ни ума, ни чести не измеришь:
угомонись, ведь жизнь всегда права.
И верю я, что прошлое случится,
ну, а каким – предвидеть не хочу:
ведь всё равно в последней из лачуг
я распочну последнюю седьмицу.

Геленджик,  1970

Б е с с о н н и ц а

Всю ночь не спал:
в крови душа кипела,
ворочался взволнованный язык.
Глухим контральто электричка пела
про сумерки берёзовых низин.

Уж я совсем не тот,
а всё никак не слажу
с волнением пугающе пустым.
Несу я жизнь, как скот несёт поклажу,
не зная цели, смысла и пути.

Прости меня, моя больная совесть,
за то, что слов не смог я подобрать
какой ценой тебя мне успокоить:
зла добротой,
иль тяжким злом добра…

        Геленджик, 1970


*  *  *
Хорошо быть идиотом:
беспокоиться к закату,
потому что в эту пору
ионосфера зашалит;
проливать слюну на пищу,
закрывать рукой от света
оловянные глаза;
проблеваться, обожравшись,
и, завидев бабу рядом,
вылить сперму ей на пузо,
и хихикать, обжигая,
пальцы в спичечном огне.
Но:
не бить детей,
не трусить,
не носить подмышкой пушку,
и не подличать за деньги,
и не различать по цвету
кожи, мыслей и волос,
связей, возраста, одежды
всех живущих в мире нас,
умных и неповторимых,
глупых, добрых и смешных…
За рефрен меня простите:
хорошо быть идиотом.
        Геленджик, 1970

;   ;   ;   
 
Не бойтесь смерти, господа!
Года проходят – ерунда:
вы есть сейчас,
и были завтра,
– будете вчера.
Одна есть правда – боконизм,
природа-мать – анахронизм,
фантастика, ребята – мишура.

В чём жизни смысл?
А смысла – нет!
Нам Боконон даёт ответ:
всё было где-то,
будет там,
где вовсе нет.

У жизни есть не смысл, а цель:
взять радость мира на прицел,
и было всё,
и будет всё,
как явь во сне.

     Геленджик, июль 1971

;   ;   ;   
 
Завяли розы от жары,
или от курева завяли,
когда мы, хмурые, зевали,
как над бездарщиной – жюри.

Они нежней, чем я с тобой
бывал в счастливые минуты.
Для них страшней, чем яд цикуты,
мой ангел с пьяною трубой.

На страшный суд уходит жизнь
без сожалений о потере.
Мы даже прошлому не верим,
а надо с будущим дружить.

Но ты, возможно, не права,
и, осознав необходимость,
вся в клочьях трубочного дыма
сникает розы голова.

     Геленджик,  1971

;   ;   ;   
 
Опыт жизни отдельной
ничего не докажет,
а иного, увы, не дано.
В прошлом светлые были
может выдумать каждый, –
исправлять что-нибудь мудрено.
Слышу песню в потёмках:
пьяно воют потомки
потрясавших полвека умы.
Глухо воют собаки.
Словно бурею – бакен,
содрогаем, качается мир.
Мрак ползёт ко мне в душу,
безысходностью душит
непроглядная темень тоски.
Наше смутное время
стылым вечером дремлет,
рассыпая мгновений пески…

Геленджик,  1971

;   ;   ;   
 
Душа в спокойствие приходит:
так гребни моря режет риф,
и смелость распрямляет хорду,
и не за что себя журить.
И не в чем каяться ночами,
когда гроза дарит мигрень.
И в этом, кажется, начало
в ещё неведомой игре.
Прощай, смятение несчастья,
печали чайной колыбель!
Обрублены и смыты снасти,
и я причастен голытьбе.
И если новые невзгоды
сулит лукавая судьба,
я буду также к ним пригоден,
как вся земная голытьба.

Геленджик,  1971


;   ;   ;   
Ненавижу беспамятство этих минут,
когда руки бессильны, глаза виноваты,
когда смотришь убийцей на собственный труд,
не за драхмы, но точно – апостол-предатель.
Не люблю истерию бессонных ночей
и смятенного лба всепрощенья морщины.
Ненавижу советы разумных врачей
и когда раскисают от хука мужчины.
Может, это и есть подноготная суть,
потому как – судьба и, конечно, натура.
И несу я невзгоды на собственный суд,
на леченье под знак всеблагого Сатурна.
И приходит усталость спасительным сном,
прорывая плотины, смывает проклятья,
и в замшелой обители, влажной, лесной
возвращают мне веру апостолы-братья.

Геленджик,  1971

;   ;   ;   
 Может быть, я таким от рождения был
или чисто случайно таким воспитали,
чтобы так безнадёжно и дико любил
я тебя вопреки ворожбе испытаний.
Понимаю ненужность свою, и распад
твоего непонятного –  всё понимаю...
Принимаю удары судьбы наугад,
как учили и как мы уже принимали.
Самолюбием попранным, болью души,
искалеченной вечным своим монологом,
я пытаюсь решить и, быть может, решил,
что пора согласиться с тоской некролога,
что пора отказаться  от глупых надежд
на твоё воскрешенье, моя Беатриче,
и пойти брать уроки у странных невежд,
что лелеют и холят в себе безразличье.
И тогда – ну, а вдруг! – снова встретится мне
невозможность твоя без её предпосылок,
и сгорит наконец, отчадя, на огне
вся твоя, ворожея, нечистая сила.

Геленджик,  1971

       Моя  Голгофа   
Дожди, спасительны и слепы,
на Лысой плещутся горе,
и день распятия свирепый
нещадным солнцем отгорел.
У вервия узлы разрезав,
бормочет Левием закат,
и ясность, холодность и трезвость
с небес отведает строка.
Ах, что за дьявол этот плотник,
который мира дом срубил!
Ночей абстрактные полотна
тоскуют звуками трубы.
И в миг, когда печальный разум
вдруг осенит деянье дня,
сокрытый смысл заветной фразы
ещё потребует меня.
Куда несёшь мой труп,
в пергамент
упрятав гневные слова,
что в глюке смертном проспрягала –
под лаской терний – голова?
Я жить должон,
что есть – воскреснуть,
забыть умытых рук твоих,
как у мацы пасхальной, пресность, –
и стать безвестным,
как двойник.

Геленджик,  1971

;   ;   ;   
  Не ищите меня
там, где прежде я сиднем сидел,
проклиная судьбу
или зло обвиняя безделье.
Я, друзья, оклемался
и снова в потёртом седле,
меня просто застукать в пивной
и в случайной постели.
Загляните в приют
под карнизом лавины шальной,
прилетайте, когда
по барханам гонюсь за сайгаком,
подходите, когда
я в торосах купаюсь, больной
или просеку бью
вёрст на пять этак, с гаком…

Геленджик,  1971


    ;   ;   ;   
Уймись, лимническая муза,
не страшен мне твой приговор.
Венцом печального союза
явился жребий трудовой.
Канай, падло, в свои малины,
где шухерятся фраера.
Из грязи ты, а не из глины
и не из моего ребра.
И морок твой в власах пожухлых,
и голос, звонкий как латунь,
в моём отчаянье потухли
и канут в Лету на лету…

  Москва,  1972

Б  е  й  т  ы
Устал от жизни, от друзей устал
и сигаретой слеплены уста.
Пусть был ко мне незлым превратный рок –
несчастье  сам пустил я на порог.
Печально мне… но –  некого винить:
ни времени, ни друга,  ни жены.
Обдумать загодя (хотя бы на год раньше!)
плоды поступков не сумел, обманщик.
Зерно деяний всё равно пожнёшь:
казалось, сеял рожь, а в копнах – ложь.

Москва,  1972

;   ;   ;
опять смягчилось всё в мелодии
гитары скрипки и трубы
слагающих невинно вроде бы
шаги и пролежни судьбы
в морях от штиля серебрящихся
геодезическим путём
молю увидеть бы молящихся
и в смехе плачущих потом
я их живу
сказал Божилов мне
Булата ласковым пером
а я играю теми жилами
разгримированный Пьеро
несложно слов
плести уверенность
когда по телу бродит сплин
даруйте время мне умеренность
тогда быть может  исполин
как хорошо во внешнем мареве
я не ищу других дорог

но просыпается татарином
бог по фамилии порог
он тянет прочь
зря не противиться
хлебнуть книжонок стопаря
в рубахе крашеной
за живностью
плыть солнцем жалящим
в моря…
Москва,  1972


Мировоззрение
как им легко
их правда мало
знать что хочу в чём смысл и цель
я нынче в тридцать небывало
подобен болтуну в яйце
всё отмести клевать скорлупку
импринтинг может быть любой
охота книга крест и трубка
чекан и проще всех любовь
но главное добро и зло
но главное добро и зло
и в этом мне не повезло
но главное в себе антенна
программа промысел и бог
молюсь тебе проникновенно
чекан и книга и любовь
и всё же мысль
во славу чести
во имя Лазаря в гробу
где ты Христос моих предместий
с бревном скрижали на горбу
где ты мой крест
и мысль простая
когда с постели лезу в душ
где всё помечено крестами
и реквием звучит как туш
где рождество из Бар-Лехема
Каспар  Мельхьор и Бальтазар
где бог во мне
не ты ли чрево
не ты ли фаллос во слезах
какой я ниц простёртый в мести
твоей и мира и любви
и тает самый малый крестик
в виденьи Спаса на крови
как им легко
как мне не легче
и как смешон мой ригоризм
и кто-то должен взять на плечи
гори звезда моя гори
гори мой сумасбродный разум
моё желание идти
разрублено всё будет разом
мечты узлы слова пути…

Москва,  1972
;   ;   ;
Лина!  Я сижу и жду тебя.
На жести за стеклом изредка
разбиваются слёзы вечернего неба;
на цифрах тикающей коробочки
стрелки горизонтальны:
маленькая – влево, большая – направо.
От стрептоцида сладковато в горле.
А где-то в Африке, едрёна-матрёна,
плещется в болоте бегемоша.
Впечатление таково,
что ты рассеяна
в окружающем пространстве.
Было бы неплохо, когда бы ты
 воплотилась в дверном проёме:
бамбара – чуфара,
скорики – морики,
лорики – ёрики:
склур!
Москва,  1972

Подражание А. Вертинскому
(  Л и н е … )
… Я люблю Вас,
ах, как я люблю Вас!
Но молчанье об этом хранить
мне велит суеверная юность
за смущённым полётом ресниц.
Я люблю Вас;
а Вы и не знали,
что за маской моей простоты
столько древней тоски и печали,
что я с Вами могу лишь на “Ты”.
Я люблю Вас,
но этого мало:
Вам нельзя догадаться вовек,
что жена мне Вы, дочка и мама, –
в мире самый родной человек.
Этой тайне меня научила
неудачная глупая жизнь.
Суеверный и робкий мужчина, –
берегу  я свои миражи.
Я люблю и боюсь Вас неслышно:
это проще, покуда я прост,
а дразнить Вас небрежно –
“Малышка” –
позволяет любви моей рост…
Геленджик,  1973

;   ;   ;   
На море что угодно явится
в миражной сутолоке волн.
Но нет тебя, моя красавица,
хоть я тобой по горло полн.
Мелькает радуга. Дельфины
в кильватере хохочут вслед
и томно выгибают спины…
А от тебя  –  намёка нет!
Геленджик,  1973
Подарки  себе
Н. Бойкову

… В день рожденья
     я буду один.
Надоели приятели, бабы..
Больше я бы себе угодил,
если ты здесь со мною была бы
Саломеей по Баксту, в цветах
кисеи и тончайшего шёлка,
и чтоб в воздухе запах витал
вместе – ржи и несрубленой ёлки.
… Всё предвидеть –
     ей-богу!  – нельзя:
Колька эту келейность порушил
и, бутылью сухого грозя,
растопил мне остылую душу.
… Здравствуй, прошлое!
     Дым и печаль
искажают твой ласковый абрис.
Ты пошире, чем нынче, в плечах,
и осталась в тебе моя храбрость.
Нынче всё-то с оглядкой, с ленцой,
безо всякого рвенья и страсти.
А давно ль – ветер века в лицо,
и стенают под натиском снасти!
И любилось, и пелось легко,
без боязни тоски и потери,
и хотелось идти далеко
и грядущему весело верить.
Пусть нас вместе с тобой обожгло
тем, что пелось легко и случайно, –
наше прошлое, хоть и ушло,
всё цело за кулисой печали,
скрыто. Где оно?! Смотрим вперёд:
но и там ни хрена не предвидишь.
Мы с тобою, как всякий народ,
стоим худших своих правительств.
Жизнь, которую сделал, уже
не сменить на другую карту.
И визжит на крутом вираже
наш с тобою взбесившийся картинг,
и заносит, и за борт легко
улететь в рыжепламенном сальто.
Ну, и пусть. Всё же так далеко
не прозрить.
Как ты думаешь сам-то?
Что-то ты всё молчишь, Бойков,
да прихлёбываешь винишко.
Из глубин поскучневших белков
светят дочка, жена и сынишка.
В прозу вдарился из стихов,
и бессовестно хвалишь профессию.
Впрочем, мы ведь и не из тихонь,
чтобы совесть в себе выпестывать…
Совесть разною может быть;
может – музой, а может – фурией.
Худо, если мера ей – быт,
если шоры её закультурены.
Коли точно про всё решено,
что – достойно, а что – бессовестно,
жить, наверное, будет грешно,
а любовь станет вовсе бесовскою…
Вот как я индульгенцию спёк
и былому, и даже грядущему…
Да помогут нам Бог и Спок
прорастить человечьи души
лучше наших у наших ребят,
и – жалеть нас жалеющих милых.
Ну, а мы?
Кто из нас не горбат!
Так пущай исправляют могилы,
а к предвечным домам домовин
пусть ведёт по ухабам дорога…
… В день рожденья
     я не был один:
ты был рядом, и это – много.
Я люблю этот скаредный мир
затрапезных хлопот и работы,
и дарю себе вместе с людьми
их страдания и заботы,
их лишения и печаль,
потому что без этого нету
груза совести на плечах,
что так нужно нести поэту.
Из ухабов моих путей,
из петель, переправ и распутиц
невозможно уйти без потерь,
и давай мы не будем путать
совесть раненую мою
с белизною больничной постели..
Говоря о себе, я пою
о других и, бывает, в них верю.

Геленджик, 1973.

Декламация против деклараций..

… Ну, знаешь, – ¬
хватит деклараций,
слепых начал, смешных концов,
и пьяной похоти простраций,
и дурно пахнущих венцов.
Так всё вокруг преобразимо
простой работой в две руки,
что декаданса образина
невыносима до тоски.
Смотри: беру бумаги фунтик,
кладу полдюжины идей,
и вот – без терниев и бунта,
как кролик лакомый, – задел!
Ах, стосковались эти руки
и мозг заболтанный иссох,
и от безделия и скуки
пострел почти уже издох.
Разуй шары:
вот мир, вот праздник
чекана, формул и пера,
вот прелесть душ
родных и разных,
и радость бденья до утра,
и волшебство воспоминаний,
и труд предвиденья во сне,
и даже просто временами
норд-ост и море,
дождь и снег.
Чего ещё?
Любим, способен,
довольно молод, полон сил.
Нельзя ж до гроба из-под сосен
в тоске на месяц голосить…
Да если на кого обида
верна, так только на себя.
И с перепоя без обеда,
и опохмеленно сипя,
бродя по улицам бесцельно
и повторяя прошлый день,
легко и вовсе обесценить
так трудно давшийся задел.
Пора: уже заржали кони,
трубят по гону трубачи…
Но, не боясь ничьей погони,
беги, терпи, паши, молчи…
        Геленджик,  1973

Петушиный  крик

… Знаю точно:  иносказанья мои
иногда сильнее иных откровений…
Я сегодня встал исключительно нов,
свеж, как огурец из крутого рассола.
Красна зорька в лучшей из синих панёв
обнимала за плечи спящий посёлок.
В бухте задремал светлый клин кораблей
перед уходящим в шторма перелётом.
Дрыхли даже горы –  гигант из Рабле –
под парящим сонно в выси самолётом.
… Боязно, что сон одолеет меня,
свалит головой на рабочее место,
и небрежно веки весь мир затемнят:
снится мне уже, что дремлю на насесте,
а проснувшись, бью я крылами в бока
и горланю гордо:  «На промысел, куры!»,
и безумно любят меня, старика,
эти суматошно трусливые дуры.
Как скребу крылом, вокруг них волочась,
как дарю червей им за сбитую похоть…
То я – бог куриный, то – дам стрекача…
Видно, правда – время, очнувшись, захлопать,
а не то, свернув под крыло гребешок,
сделают супец из меня первоклассный,
за какой-то малый и пошлый грешок
слопают: мол, цыц, не ори понапрасну!..
Геленджик,  1973

С у е в е р и е

Я замечал:  едва заговоришь –
в стихах ли, в прозе – и любви конец.
Потом молчишь, страдаешь и горишь,
пытаешься вернуть, а толку –  нет.
Из суеверья этого я нем,
покуда счастлив.
Счастлива ли ты?..
Но – нет, не надо:  в шелесте фонем
есть нечто от кладбищенской плиты.
Червями взрыли гладь её слова…
Любовь, в слова ушедшая,
мертва.
Геленджик,  1973



Парафразис на «Тюремные стихи»
          Гийома Аполлинера
Какое бы несчастье ни случилось
и как бы ни было паскудно на душе,
в отчаянье уродующей силы
молись, чтобы “ещё”, а не “уже”.
Ведь даже если станет свет тюремным
и, что ни день, вонзают в спину нож,
то и тогда от нас уходит время
бог весть куда:
и жаль, да не вернёшь…
Геленджик,  1973



Как трудно ждать
Я жду, когда погаснет печь
и станет воздух сух,
и, скинув гору с вялых плеч
(обид, детишек, сук),
смогу в постель свою залечь
и, в сон вплетая память встреч,
посмаковать досуг…
Я жду, когда настанет день,
светлее всех других,
и чтоб навстречу шли не те,
которым жаль руки,
чтоб в суете случайных дел
вернулись мысли к простоте
и на своя круги…
Я жду, когда придёт весна,
домой вернёшься ты,
добра, приветлива, ясна
(а здесь одни шуты!),
стройна, как юная сосна,
и вырвешь из дурного сна…
Мечты мои, мечты!..
    Геленджик,  1974


Моментальный снимок
В дебрях рассудка плутаю:
ориентиров нет.
Есть зимующая стая
обид и бед.
Отстреливать их?
Но оне пахнут рыбой,
мяса не съесть.
Есть ещё бесцельных улыбок
благотворительный съезд:
его декларации презирая,
снисходительно лгут.
Есть ещё рядом земля сырая,
пред коей, вестимо, в долгу.
И тут же какие-то ноги, груди,
лона и лёгкий зуд.
Путь мой невыносимо труден
в этом дремучем лесу.
При этом, хочется кое-что
сделать
(слишком многое,
может быть).
Прошлое манит
кладбищем белым.
Квази-проблемы.
Быт.
Геленджик,  1974

Говорю с женой
по телефону
… Твой голос –
вот он, рядом,
звенит издалека.
Не голоса, а взгляда
пугается тоска.
Не головой, а сердцем
глотаю телефон.
А тело глупо сердится,
в ушах – пасхальный звон.
Сминаю сигарету
в трясущихся перстах.
Любимая, где ты?..
… Болят мои уста.
      Геленджик,  1974

*   *   *
Мы умными бываем лишь случайно,
в моменты просветленья и любви.
А ум всегда соседствует с печалью,
соединяя с Богом и людьми.
Меня вот в дом чужой пожить пустили.
Как будто может чьей-то быть земля,
сады её, моря её, пустыни,
придавленные тяжестью рубля!
Как мы глупы,
и как кромешна темень
звериного рассудка стран и вер,
безумного могущества системы,
где человек – разумно подлый зверь…
Геленджик,  1974
         Философема
Всю жизнь ловлю себя на том,
что беспокойно жду чего-то
от вдохновенья и работы
до сожалений о пустом.
Как будто тема – это жизнь,
а жизнь – в каких-то планах тема,
и график сверен, и система,
и нужен выход на режим.
… На самом деле всё не так.
Цель жизни – чтоб легко и просто
ложилась судеб маета
из божьих рук игральной костью.
… Растут детишки, ум растёт.
Мир изменяется неспешно.
И хватит истины простой,
что ты-то в нём –
всего лишь пешка.
Так не спеши, не будь брюзгой,
лови в случайном – счастье мига,
с улыбкой глядя, как другой
влачит постылые вериги.
И он поймёт, когда не туп,
что нет другого наслажденья,
кроме полёта и паденья
в ликующую пустоту.
     Геленджик,  1974

         E s   d e n k e t
… Задождило опять.
По Верлену бы надо сказать –
… затошнило.
На горах, обнимающих бухту,
дождь прозрачность теряет,
седину примеряет
на колючий парик
каскадов Кавказа,
приглаженных здесь,
как придавлен старик
о прошлом своём
      рассказом.
Всё струится.
Темнеют заборы…
Горы, что же вы, горы,
это время не повторится!
Так по капле все мысли
      мы выплачем,
и на чьём коромысле
       завесится выплата
за былое, не бывшее вовсе,
от которого не занавеситься
этим дождём?
       …Подождём.
Что ты шепчешь, как спившийся,
в горле булькая ректификатом?
Тихо пишется.
      Буквицей  капли
      ваяют токкату.
Геленджик,  1974
  *   *   *
Друзья мои! Где вы?
Вы были – и нет.
Забытые песни, сгоревшие письма,
немые нули телефонных монет,
блокнотов истёртых опавшие листья.
… Друзья исчезают,
а звёзды – горят,
и, значит, живут ещё люди на свете,
и, может. сейчас обо мне говорят:
– Дружище! Ну что же ты?
Был вот – и нету.
Уходят по-разному. Что повторять?
Всё сказано Галичем в песне печальной.
Уходят скорей не друзья, и терять
легко ренегатов, узрев их случайно.
Друзья ж –  исчезают,
их –  судьбы берут,
их осень кружит, как опавшие листья.
Сизифов – удерживать прошлое – труд:
забытые судьбы, истлевшие письма…
Геленджик,  1974

*   *   *
Высокий штиль мне стал доступен.
А чем я плох? Пишу как бог!
… Не тот, что, брови понасупив,
едва прожёвывает слог,
а тот, что притчей об Амане
нам на Жаппаса намекал,
и тот, что к муравьям обманным
в последнем троллике сбегал.
… Не по плечу мне темы века:
его неистовая прыть
штампует робо-человека,
и скоро нечем станет крыть
науки гнутые картишки,
каморок типовой уют,
куда стандартные людишки
премудрость века насуют.
Тут всё тебе – от “А” до “Я”,
от Ницше до Мао Дзе-дуна,
и обалдевшая семья
у голубого обалдуя.
И секс понятен: на  боку,
пока беременность мешает,
а соблазненье на бегу –
и вовсе уж любовь большая.
И творчество: пасквиль, эссе,
набросок углем, фото-слепок,
машинный счёт, гофрэ-плиссе…
… Да неужели все мы слепы?!
Я – футуролог никакой,
весь – здесь,
как говорил Зиновий;          (*)
хоть до грядущего рукой
подать, но парадокс Зенона
гласит: «Ахиллу не догнать
секунд слепую черепаху»,
и Настоящее – догмат,
который в срок кладёт на плаху
пустые бредни и мечты
о Будущем. Его не будет!
Мой современник!
Знай, что ты
пожизненно прописан в будни.
И каждый день, каким бы вздором
нам ни казался, –  это он
то будущее, о котором
ты вечно бредить осуждён.
Меня ж – прошу! – оставь, эпоха!
Цветы, рассветы, чудеса,
мужская строчка с синекдохой,
пережитого голоса,
трактовка тайн морского шума –
мои, и я простить готов,
что всё вокруг меня безумно,
от человека до богов.
(*) – из юморески З. Высоковского.
Геленджик,  1974

*   *   *
Великокняжеская Русь,
владимирская, верхневолжская,
твоим посадам снится грусть
за перелесками и вёрстами.
И неизбывна та печаль
в моих глазах, тебя глотающих,
и небо пало на плеча
вагонов, в прошлое влетающих.
     Электричка “Москва - Петушки”,
весна, 1975


*   *   *
Я стоял, пил пиво.
Пены не было. (*)
Сын в коляске на море глядел.
Скучно было.
Вдруг – лучистой небылью
озарило лица у людей.
Поневоле бросив взор туда же,
я увидел прошлое – тебя:
(чуть полнее, ну, а в общем – та же)
шла ты, скучно липкость глаз терпя.
И настолько это всё в привычку,
что, по мне скользнув,
болотный взгляд
отразил меня легко, безлично,
и подался дальше, наугад…
… Резюме …
А, может быть, не стоит?
Под руку с maman,
чуть подняв бровь,
шла былая небыль…
Что ж, пустое:
я давно не верую в любовь.
(*) – народная мудрость гласит:
        “Пиво пенится свежее,
           а квас - старый”
       Геленджик,  1975


;   ;   ;   

Нас расплодилось, как клопов,
не стало общности и племени.
Бормочем невесть что толпой
в плену у бешеного времени…
Провижу гибель, вопреки
расцвету, буму, изобилью.
В своём дупле, сжав кулаки,
сидит любой, слепой, как филин.
Оцепеневшие в цепях
вещей и фетишей эпохи,
пинаем мы любого в пах,
кто встанет поперёк дороги.
Что значит нынче человек
(за исключеньем бровеносцев),
когда он пьёт, осоловев,
наркоз эфирного поносца?
Он стал „на душу” потреблять,
и размножается „на душу”.
Он научился истреблять
и скоро сам себя задушит…
     Геленджик,  1975


        Б р а т у    Р у с у
;. Раскосость азиатов
нам к лицу.
Мне тридцать пять. 
Я пожил и безбожен,
но на пути к предвечному концу
мы ещё очень-очень много можем.
Об эпикантусе не зря я говорю:
мы междуцентрие
врачам не доверяли
и, что хотели, то и примеряли.
Вот и косим.
Пожалуй, закурю.
Курить, косить, конечно, явный вред;
но мы-то знаем: яд литературы
куда токсичней, и сивушный бред
всё легче бреда массовой культуры…
;. Жизнь не удалась, и этого не изменить;
было, всё уже было: и любовь, и метели.
Но по-прежнему властно продолжают манить
заповедные дали в синеглазом апреле.
Это было вчера, или – вечность назад;
под щекою – наган, запасная обойма,
и всю ночь в изголовье звёзд далёких глаза,
а напротив – глазища в любовном запое…
;. У нас неизлечимая болезнь,
прогноз – летальный.
Отчего ж так сладко,
норд-ост вдыхая,
слушать злую песнь
живого мирового беспорядка?
Мы так легко, так радостно больны,
такая сила в этом смертном яде,
что даже болью
оболваненной страны
не выпрямить
раскосых наших взглядов!
;. Я люблю их беспомощность
в сонном дыханье,
их улыбки и плач, их неловкий язык,
запах детской, и даже благоуханье,
для которого в ванной белеют тазы.
Я люблю это прошлое, им непонятное,
что для них вовсе сгинет без снов и следа.
Вот уж что только наше,
с тазами да пятнами,
что не смогут отмыть ни вода, ни года.
Всё проходит. Не надо быть Екклезиастом,
чтобы это понять.  Впереди – темнота.
Впереди – наше прошлое,
смертные астры.
Как прекрасна, о жизнь,
твоих дней нагота!
    Геленджик,  1976


;   ;   ;   
Июнь кончается, и с ним
нам кое-что пора итожить.
Уже по нежитям лесным
листва зашелушилась кожей
ожогов солнечных.  Тропа
от гроз грибами разбухала,
и где-то слышалась труба
оленя с брачным опахалом.
И это всё к тому, что мох,
засеребрившийся в ущельях,
промок, и в горле – как комок
беды, случившейся с похмелья.
Стихи от радости к беде,
чтоб обернуть её удачей.
Сей уникальный кэпэдэ,
о Почвовед  (*) , твоя задача!
И сколько б муки ни пришлось
приять от друга ли, любимой,
задачу –   переплавить злость
в строфу – решить,
и дальше, мимо.. (**)

(*)   –   калька  фамилии  автора
(**) –  „ Будешь  проходить   мимо   – 
обязательно проходи.”  (фольклор)
Геленджик,  1977

;   ;   ;   
В праздник провидцев,
узревших звезду,
в крике младенца услышавших Бога,
я покажу тебе мир, уведу
в край, где блестит под луною дорога,
где засиявшая эта звезда
вечно жива и свободна от счёта,
где „никогда” означает „всегда”
и неизвестны нужда и забота.
Всё это рядом, за тонким стеклом,
в слое металла на зеркале слова.
Там принесём мы наш низкий поклон
духу едино живому Христову.
… Бог чуть ручонками пошевелит,
глаз голубой, как котёнок, размежит,
счастье родительское посулит,
завтра и нынче надеждой разрежет.
Так это было от века, и днесь
ждём мы рождения Бога с надеждой,
после тоскуем, зевнув благовесть
и распинаем, во гневе мятежном,
в год по Христу.
От мистерий устав,
снова вернёмся к юдоли убогой,
и, распиная себя, как Христа,
ищем мы Бога.
Геленджик,  1978


      М г н о в е н и е
… В растерянности, обычной для меня
по завершении серьёзного дела,
перебираю выжившие из ума бумажки,
вопиющие: “мы что-то значим ещё!”
“Бабуся” из Лондона вещает музыку.
… Дома ждёт не менее растерянная жена
и не ждут с трудом уснувшие дети.
Впрочем, дочь моя Тата ждёт, наверное,
но она – далеко, со своей мамой,
что давно уже стала чужой женой
и ничего, слава Богу, от меня не ждёт.
… Фирма моя ждёт от меня программ
по темам научных работ,
имеющим трудночитаемые наименования.
Мои подопечные-подчинённые коллеги
ждут заданий, лениво подрыгивая ножками.
… Брат мой единственный, Руслик – Суслик,
тридцати двух лет от роду, отец двух детей,
муж сложной женщины по имени Ирина,
вместе с ней ждёт от меня плёнок
с четырёхдорожечной записью
Никитиных и Бони-М, Визбора и АББ’ы,
давным-давно обещанных мною.
… Мой шеф, доктор наук, сейсмолог
Лев Николаевич, вовсе не похожий
на своего тёзку – суперзвезду литературы,
озадачен очередной открыткой от меня
по случаю очередного Нового года
и, пожалуй, чуточку ждёт дисса-монстра,
выпекаемого мной более десяти лет.
… Точно известно, что мир – большой мир! –
не ждёт моих стихов, а тем более – прозы,
потому что я ничего не обещал.
… Масса людей не ждёт моих писем и открыток,
но получает их и недоумённо-скучно отвечает
из обычной вежливости.
… Сестра моя, тёзка, непохожая на меня
ещё более, чем возлюбленный брат мой,
ждёт, воротясь из Багдада с мужем Тарзаном
и племяшкой Сашулькой,
письма от меня, и моего приезда в столицу,
чтобы вручить мне колониальные товары
для моих обормотиков и жёнки Галочки,
ждёт, чтобы поговорить со мной
(какая наивность! как будто со мной, зомби,
можно поговорить!) о жизни и прочем.
… Всё же добавим, что Галя моя и детки
– самим существованием своим и ростом –
ждут от меня прибавки к зарплате
после защиты диссертации кандидата
физико-матерных или
гинеколого-минералогических наук.
… Спокойно и тихо ждёт меня ночь за дверью,
ночь длиною в двести – триста шагов,
ночь, позабывшая своё имя в полусне,
ночь, обнимающая глупые и добрые деревья,
что так сладко рифмуются с доверием,
слабые и беззащитные, все, как одно, красивые
и немо вздымающие свои корявые руки
в молитве, обращённой к ночи, звёздам и Богу.
Всё это обычно для каждого
на Земле в ХХ веке,
или, как говорит мой первенец Тимошка,
Ха-Ха-веке (довольно смелая интерпретация,
но, по существу, прочитанная верно).
Не слишком оригинально, наверное, и то,
что сам я уже ничего не жду.
Просто – пережидаю,
как ни обидно.
Геленджик,  1980

От  хорея  до  хореи
Я стою на крыше мира,  (*)
озираю шар земной:
Геленджик – мудрец, задира –
мокнет тихо подо мной.
Высота невелика,
но рядом ходят облака.
Чай сварил, насыпал мяты,
дождь послушал, сел за стол:
в этом мае сыроваты
май и мой на нём престол.
Всё обычно, как всегда,
и тихо капает вода.
Без серьёзных размышлений,
позабыв долги забот,
жило наше поколенье
и пока ещё живёт.
Накопилась, между тем,
пропасть пакостных проблем.
Ерунда, что мы похожи
даже на своих отцов!
Нынче мир меняет кожу
в пошляки из подлецов.
Нет причин для злой тоски,
но и смеяться не с руки.
Взять себя: года проходят,
а заявка на века,
как и прежде, на подходе
у почти что старика.
Беззаботен, весел, мил –
ах, слишком я себя любил!
Не секрет:  иные были
грязноваты и глупы,
но не так себя любили,
не бежали от борьбы.
Рифма – гиль; важнее мысль:
к ней за стену слов стремись.
Мы себя совсем не знаем;
мир – узнали,  как - никак.
Человек под грузом знаний
вроде умный, а – дурак.
Ну, не то чтобы совсем,
но всё ж изрядно окосел.
Именно: пьяна от знаний
смесь Сократа со Христом;
взбиты в ёрш Эйнштейн и Сталин,
Веды, Винер, лагерь, дом.
Всё смешалось – кварки, секс,
и вроде каждый – экстрасенс.
Между тем, на крыше мира
(слава Богу, не войны!)
облака проходят мимо,
в бухте корабли видны.
Надпись на горе горит:
“Ленин с нами” – говорит.
Здесь, на Гринченко, дом восемь, –
арендованный чердак.
На дворе весна, не осень,
и пишу я просто так,
в перерыве между дел –
от познанья обалдел.
Не способен к назиданьям,
без претензий на мораль,
из любви к твоим созданьям,
Боже, я б не так орал,
если б сам сумел понять:
что ж велишь ты исполнять?
Значит, жалобой – и только, –
я молитву заменю,
в копны сена за иголкой
за собою поманю.
Боже, может, дашь магнит?
Ведь подло иначе манить.
Я потом ещё продолжу,
а пока – передохну,
сумму смысла подытожу,
на спиртометр дыхну.
Может, это – пьяный бред,
а мир кошмар, и смысла нет?
Были автор “Слова”, Пушкин,
Байрон, Гёте и Шекспир,
Пастернак и Блок, и душка
Вознесенский стих лепил,
и китайцы, и Хайям…
И куда ж тут лезу я ?!
А ещё – Сафо, Шанкара,
Осип Мандельштам, Вийон,
Сулейменов и, с гитарой,
сам Высоцкий;  Киплинг, Донн,
и японцы, и Верлен, –
да все, кем мир переболел.
Но слова неотвратимы,
как дождинки на глазах.
Не бывать огню без дыма,
и нельзя не рассказать
как меняет кожу мир
и как трудно быть людьми..
Так что – ждите продолженья
и обдумайте меж тем
тему самоуваженья,
наитяжкую из тем.
Я ж пока слегка вздремну
и мир с фантазией сравню…
===========================
(*) –  Маркотх – как-никак, отрог
             Главного Кавказского хребта.
Геленджик,  1981

    Геофизический  момент
Кручусь – где белке в колесе!
Ей там легко и весело.
А здесь – чтоб вы пропали все,
такое в жизни месиво,
такой момент сгущенья сил,
на мне сосредоточенных –
любой пардону б запросил,
а мне нельзя, и точка.
Вокруг – курорт.
Детва – на пляж.
****ва – не избалована.
А мне б мозги ещё напрячь
на две недели ровно,
а мне –запрячь бы их Fortran
и МГС (*) снасильничать,
чтоб уберечь отчёт от ран
Ивана (не-Васильича)…
 (*) – Мировая гравиметровая съёмка
   Геленджик,  1982

    Септима – брату
;.  День, как ленивейший шабашник,
        весь в полусне.
        Тебе, мой брат, скажу бесстрашно:
        покоя нет.
;.  Вспомнил вдруг стихи твои
       из Кимовска :
     “И арифметикой постылой
       обрыдло морщить мне чело.”
       Это – один к одному я.

;.  Ночами снится проза,
   с начала до конца,
   а утром по морозу
   не уберечь лица
  от мерзкого ринита,
  и только ручки греть
  у заспанных бандитов
  до школы на горе.
  мычать на их вопросы,
  обдумывая сны,
  и мучить.. сигарету,
  бикфордов шнур весны.
  А открывая двери
  в арендный кабинет,
  как в морге, не поверить,
  что будущего нет.
;. Послушал Уфлянда из «Ардиса»,
и заключил,
  что слишком выспренне и гадостно
своё влачил.
  Писать, как он, легко и весело,
о чепухе, –
  проснётся время в каждой песенке,
в любом стихе.
  Уже строчил я,  как Цветаева,
как Пастернак,
  Омаром пел, Редьярдом взлаивал, –
и всё не так.
  И только из редка, по случаю,
как абстинент,
  ловил своё, конечно – лучшее.
Сей континент
  остался днесь t;rra incognita.
Влеком волной,
  плыву в скорлупке тёмной комнаты..
Ты – не со мной.
;. Мысль о сумасшедшинке
во времени
  нашем – не нова, и мой герой –
  невропат, идеями беременный,
  смелый трус, а голова – с дырой.
  Мучается ленью с трудолюбием
  пополам. Не любит никого,
  но влюблён в любое правдолюбие
  всей своей дырявой головой.
  Нежность уживается с жестокостью,
  глупость подменяется умом,
  грубость, сочетаемая с тонкостью, –
  это он, всегдашний охламон.
  Вот таков продукт слепого времени,
  мающийся Богом и судьбой,
  психопат, идеями беременный,
  славный современник наш с тобой.
  Он – идеи века выражение,
  а не Ленин и не Хомейни,
  вектор человечьего движения,
  коего уже не изменить.
  Я люблю его: он – alter ego,
  и с Высоцким грустно соглашусь,
  что нельзя давить в себе абрека:
  это может быть тот самый гусь,
  что спасёт наш Рим в ХХ-м веке,
  без ума спросонку гогоча.
  Стоит смежить с недосыпу веки –
 
 он идёт, ссутулившись в плечах.
  Зябко бормоча знакомым “здрасьте”,
  греет руки мелким сыновьям.
  Любит жён в ему доступной страсти.
  Может сам себе сказать: “Свинья!”
  Пишет бесконечные писульки
  близ науки.  Пьёт грошовый грог…
  Глаз его бездонные сосульки
  душу вымораживают в морг.
  И, однако, только он и вживе,
  слабый и затюканный атлант,
  нынешний христос, будда и шива,
  в землю не упрятанный талант.
;. Он позабыл, что пил, что ел,
  кого любил и с кем балдел,
  хоть ник свой всё же помнит по утрам.
  Сам не здоров, жена – больна,
  и нет ни пива, ни вина,
  а у детвы – бедлам и тарарам.
  И только юный пионер (*)
  рукой даёт ему пример,
  кричит, что он, бродяга, постарел.
  Шумит зараза - райсобес,
  что он здоров, что он – пролез,
  а у него – чесотка и прострел.
  И над тетрадным над листком,
  спознавшись с глупою тоской,
  он думает, кому бы написать,
  что жисть – одна, и книги нет,
  где был бы даден всем ответ
  про печку, от которой нам плясать.
  И тяжесть – плеч не разогнуть,
  и служба – денежки, как кнут,
  а птички просто свищут и клюют,
  не зная планов и границ,
  не падая пред Богом ниц,
  и в гнёздышке для птенчиков уют…
  … Он позабыл, где жил, что ел,
  какие песни шлюшкам пел,
  и только жёнку любит по ночам,
  начальству травит анекдот
  не к месту и всегда не тот,
  и тащит мир
  на сгорбленных пдечах…
;. Вот мой лирический герой,
  спускающийся за горой ,
  чей перевал у нас, брат, впереди.
  И это – время, не вина:
  ведь, слава Богу, не война!
  Но сердце скачет мячиком в груди…
  Я лишь о нём хочу писать
  и от него тот рок сплясать,
  что мне, как видно, всё ж
назначил Бог,
  но страстно бы хотел с тобой
  вдвоём вершить его судьбой:
  не то он выйдет крив
и однобок.
       ==================================
 (*)   Здесь прямое заимствование: спасибо Вам,
         Булат Шалвович  и  Леонид Осипович…
         Геленджик, 1982
;   ;   ;   
Подрубили соколу крылья,
потому как мышей не ловит,
а башку колпаком накрыли,
чтоб совсем доканать обновой.
Он вращает во тьме очами:
– Не видать ни черт;, ни бога;
   а с обрубками за плечами
   на хрена мне ваша дорога?
    Геленджик,  1982

  Эпитафия  самоубийце
Вся жизнь – слепой туман
день изо дня, и больше
нет сил терпеть кошмар
унылый и пустой.
Даже любя себя
как Папу любят в Польше,
пора бы отдохнуть
под хладною плитой.
Но вот ведь в чём вопрос:
что вырезать на камне?
Ответим на него,
как водится, допреж:
  –  Прохожий! Не хули
      взыскующую память:
      тут спит дурак.
      А ты – гуляй себе и ешь.
      Живой – всегда умней,
      и в час холодной скуки
      ты помяни его, и тихо ужаснись
      тому, кто наложил
      на сон свой краткий руки,
      вернувшись в явь земли.
        …О жизнь!  Подольше снись.
     Геленджик,  1983


     *   *   *
Война, война – со всех сторон:
вы, люди, обезумели…
А я здоров (почти здоров)
по модулю, по сумме ли,
и не могу принять беды –
нелепой неизбежности,
как не могу не пить воды
и не мечтать о нежности.
И всеми фибрами души,
печальной и рассеянной,
ответа жду: 
         о мир! скажи,
что станется с Рассеею?
Что будет с турками, ещё
важнее – что с зулусами?
Ещё важней вопрос насчёт
что станет с нами, трусами,
что так боятся за детей
и стариков, за жён своих…
О мир! Куда ж ты залетел,
артачась и пижонствуя?!..
     Геленджик,  1983


    К р е д о
Пусть и не н;жил словом ни копейки,
но всё же жизнь я выдохнул, как песню,
и каждый миг твердил и верил только
что человек быть должен лучше волка.
А если иногда не получалось, то
простите, люди, се – грехи усталости.
Хоть перед Богом я и не был праведен,
но пред Землёй, отравленною радием,
пытался быть ответчиком, заступником,
жалея вас, самоубийц, преступников,
познавших разве в первом поколении
глад жажды духа, и преодоления
печальной силы Зверя в нашем облике,
и Бога, что не в церкви, не на облаке,
а в зеркале, в стихах, в моём распятии,
в восторге на коленях пред опятами,
в любви к детишкам –
маленьким и стареньким,
в тревожном ритме сердца,
нам подаренном,
в едином языке до Вавилона,
в Адаме, вставшем из земного лона.
     Геленджик,  1984



Аутотренинг к сорока пяти
  Не суетись. Какие наши годы?
   Пусть с тыквы облетают волоса,
      колени чуть скрипят к сырой погоде, –
ещё вполне возможны
чудеса.
Спокойствие!
Ты всё ещё успеешь:
влюбиться, посмеяться от души
    и выпрямить в ярме привычном шею,
пересчитав крузейро на гроши,
и помечтать,
и что-нибудь придумать
(и в Штатах лихо запатентовать),
и лишь тогда
уныло и разумно
сказать себе:
– Ты, братец, староват…
…Ну, а пока ещё мечтать охота
и не перевелись грибы в лесах,
не суетись:  какие наши годы?!
Давай, дружище,
плакать и плясать,
давай учиться у детей и внучки
   шагам неверным  на хмельном пути.
…Сей опус назовём квазинаучно:
– Аутотренинг к сорока пяти…
Геленджик, 1986.

К 50-летию Г.И. Гнедкова

; … Ах, Гнедков,.. (*)
что ж Вы сделали нонече?
Не могёт же Вам быть пятьдесят??
Мы ж Паноптикум
только что кончили,
четверть века каких-то назад…
Столько в Храме
испито заморского,
в вольной кузнице кадров лихих!
Где ты, Ирочка Смольская,
Смоль - ска - я !..
Нам остались друзья да стихи…
; … Ах, Гнедков,
что ж ты нонече выкинул?
Вместо свадеб – опять юбилей…
Ты в сию годовщину великую
всем крутой геледжикской налей!
Что ж, друзья!
Выпьем нынче во здравие –
пусть враги наши пьют упокой!
Ты продолжи сверкание
гра - ня - ми !..
Ты ведь самый из нас молодой…
; …Мы на Толстом мысу
   помаячили
и ушли по морям, по волнам…
Все мы – вечные мальчики,
маль - чи - ки !!
Ну, а жизнь наша –
   та же война…
(*)  Парафраз на песню  Б.Ш.Окуджавы
    « Ах, война, что ты сделала, подлая…»
          Геленджик, 1987.


       ;   ;   ;   
     … Прогнать дурман из головы
простой прогулкой пешеходной
до наступления главы
из трех девяток новогодней.
Уже и старый Новый год
комком под горло подступает,
и я, конечно, от тягот
приму на грудь один стопарик.
Тут выясняется, что я
жить без тебя уже не в силах.
Командировочка твоя
меня заметно подкосила.
И пусть смешна под старость лет
мальчишечья сентиментальность,
но в рифму прущий „пистолет” –
нет, это не моя ментальность..
И я дождусь тебя, мой друг,
для новых ветреных прогулок;
а чтобы не заныла грудь –
найдём потише закоулок.
          Геленджик,  1999

         Рождественское послание – 2002
…И что имеем мы теперь
в итоге двух тысячелетий
со дня, когда отверзлась дверь
и Он восстал в слепящем свете,
и мимо стражников, и ми-
мо череды столетий, мимо
нас, чтущих призраков – людьми,
а в Нём, реальном, мнивших мима…
Но ежегодно грядый день,
когда Он явлен был из Лона,
снимает ложь и дребедень
неодолимостью излома
мгновенья – в никуда, гряду-
щего – в неповторимость мига…
А жизнь прекрасна, как в бреду
меж листьев спрятанная фига.
На двери знак:
крест, стёкший в серп,
знак времени, как петушиный
крик. 
Твой, Га-Ноцри,  страшный герб
единой мировой машины…
Мы все в ней – зайцы, и никто
своей не знает остановки.
А кто водитель? Конь в пальто!
Но двигатель придуман ловко.
…Я верю, брат, есть где-то ты
иной, забывший, как забыли
на Лысой –  горние кресты,
где, распятые, мы любили…
И мы на Рождество един-
ственного Богочеловека,
пока глаза целы, – глядим
и верим в сон, смыкая веки…
      Геленджик, 2002

25 января, Татьянин день
… Поэты… Что – поэты:
постоянно на виду,
поэтому и тяжки их потери…
Брюнеты! Вот брюнеты
даже более в ходу!
Но мы в поэтов
по привычке верим…
А что за ними кроме
пары вымученных рифм
да глупой веры
в собственную мудрость.
Разбив башку до крови
о созвучия и ритм
в борьбе нанайской,
ждём прихода утра…
Геленджик, 2007

          
Киту  -  в день ангела (*)
...Я не привык писать эпиталамы,
но этот случай - мимо не пройдёшь!
На всякий случай уточню у мамы:
- Сегодня шестью-шесть ему?
  Балдёж!!
...Ах, время-времечко, слепое, как кутёнок
на слабеньких, но вкрадчивых ногах.
Казалось, лишь вчера
                явился нам Китёныш,
но в тридцать-с;дьмый раз  легли снега..
И все года я трепещу листочком
над каждым днём твоим,
                мой маленький сынок,
хоть ты давно достиг
                недетского росточка
и бродишь мне неведомой страной,
где муэдзины кличут с минаретов
пять раз на дню, как галки за окном
в забытом Брянске, где увидел свет ты
в многосерийном, в жизнь длиной, кино...
Да будет жизнь и сниться нам, и длиться,
чтобы потом начаться вновь с конца, (**)
чтоб грели нас детей и близких лица
под сенью Времени - великого Творца...
====================================
(*)  -  вообще-то, в день рождения; но что  делать,
        если адресат – ангел?
(**)   это по Боконону;см."Колыбель для кошки"
Геленджик, 2011


       ;   ;   ;   
     “Почему мы не любим друг друга?
Кали Юга, дружок, Кали Юга!..”
( Из Интернета )
Всю ночь шёл снег.
И это здесь, на юге,
где кипарисы держат небеса,
как-будто завершилась Кали-Юга  (*)
и зазвенели божьи голоса.
        И стали все воистину как дети,
        а юкки спрятались в снеговики,
        и так светло, так мило всё на свете,
        что даже мне вериги лет легки.
Но -  краток миг.
К полудню всё пропало,
и снег поплыл под солнышком в ручьи,
и век железный, тёмный, самый малый 
опять на нас, как мачеха, ворчит.
    
  …Стихи - лишь то, 
        чего не скажешь прозой,
        как снег нежданный
    в этом феврале…
        Проходит миг,
        и высыхают слёзы,
        и мы – по Цельсию –
    как прежде, на нуле.
================================
(*) [ ru.wikipedia.org › Кали-юга ]: в индуизме –
          последняя эра, железный век, после которого
          начинается обновление Времени.
Геленджик, 2011


   
Куда кривая вывезет...
           To Е-lena21 ( Е. Подшувейт )
        "... влача через влажные рытвины
                хрупкий прибор геометра.."
         О.Мандельштам, "Нашедший подкову"
  Мне Facebook предлагает сей час написать
что-нибудь на публичной твоей стене.
Только боязно глупо попасть впросак,
доверяя слова мои всей стране
величайшей - I-Net, как звал ее Рус.
Он цитировал также глубокий наив
из Олжаса: "..строили в 4-й раз"
(с удареньем на слоге втором, на "и")...
Дальше я воздержусь от ненужных аллюзий
на великую тему "пис;ть или п;сать":
лучше пусть, словно старый и опытный лузер,
воспоследую верному мудрому Б;су
или - Даймону за земноводной грудиной
в клетке сердца, чуть-чуть подражая Сократу:
      – Покажи мне, дружище, живую картину,
что от нашего взора надежно сокрыта
за иллюзией Майи, в тихом омуте сна,
вне времен, в самой черной дыре подсознанья,
где реальность расплывчата и тесна
и звучит тихий глас из купин на Синае,
где смыкаются небыль и вечная явь
и встречаются души как падшие ангелы...
Вот такой мне привиделся нынче наив,
плюс - дурацкие мысли, нагие и наглые.
Ещё долго бродил бы в озерах зеркал,
наслаждаясь неслыханной гладью и тишью
речь ведя с автохтонами ино-мирка,
недоступными через "undo". Но не выжить,
вырывая из прошлого.чудо ретурна.
Потому воскрешаю, и дневно, и нощно,
пленников всемогущего бога Сатурна
и влачу к вам на свет эту тяжкую ношу...
Геленджик, 2012


Н а    с к в е р у      (*)
Вот – осень.
Жёлто всё и временно,
и сквер имеет бледный вид.
Нелепая фигура Ленина
с рукой протянутой стоит.
Вокруг неё детишки прыгают,
не поднимая кверху глаз.
А он стоит всё так же глыбою,
стеною за рабочий класс.
А класс – иссяк,
не стало нонече.
Бомжи да неучи вокруг.
И только нарки
ближе к полночи
здесь хороводятся сам-друг.
Клюют воробушки нелепицу,
кивают горлицы ему.
И что-то вечное всё лепится
к душе – ракушкой на корму.
Проходят ножки обнажённые,
не по сезону хороши.
Мужья, нагруженные жёнами,
на пиво ныкают гроши.
… Всегда являясь необжиданно,
уходит осень в никуда.
За шею сея дождик жиденький,
бредут небесные стада.
… Но осень –  Бог даст! –
     распогодится
     и в сквер наш
     солнышком войдёт.
… И всё опять в той точке
     сходится,
     где я сижу,
     как идиот.
===============================
(*) – цитата из А. Тарковского:   “Я помню,
      как с форшмаком ты стояла на скверу”
Геленджик, 1913

       ;   ;   ;   
                ...На всё человека не хватит:
                мир вещный умом не объять.
                А время нас тратит и тратит,
                и мысли, как мышцы, болят.
                И всё, что бы мы ни узнали
                на краткой швартовке земной,
                в челне, приходящем за нами,
                по Стиксу уйдёт в мир иной,
                которому нету названья
                и знания наши чужды,
                где встреча - синоним прощанья,
                за мёртвой полоской воды,
                со всем, что цвело и горело
                в земной окаянной глуши
                и, мнилось, совсем не старело
                на крылышках вечной души...
Геленджик, 1913







































      П Е С Н И

Песенка  бравых моряков-научников

Валяет с борта на борт,
мутит от сигарет.
Узнать от моря надо нам, брат,
тривиальнейший секрет:
Травить – травить косу на зыби –
неужто как за борт травить?…
Но щедрый кок опять насыпет
неведомой жратвы.
Узлов за десять с гаком,
гитаре трудно петь.
И правит баки нам, салагам,
мастер Тулин, КэДэПэ.
Травить – травить на полубаке –
ах, то же, что себя травить.
А чайки с лаем, как собаки,
вкушают от жратвы…
А в чайках, как известно,
приют моряцких душ.
Зеленолицые повесы,
мы на рейде грянем туш:
Травить – травить из клюза якорь, – 
приятней, чем за борт травить!
Сойдя на пирс, солёный пахарь
шалеет от жратвы…
И ходит под ногами,
как палуба, земля.
С кормы на киль качнёт ночами,
ах – любовь или семья…
Травить – травить за рейс коллегам –
ну, точно, как за борт травить…
Но – впереди другое лето,
так что всё же мы правы!
Геленджик,  1969

Снегурочка   
Где же ты теперь, моя Снегурочка,
пахнущая рожью и росой.
Видно, в чаще заблудилась, дурочка,
след запутав рыжею косой.
И сидишь под деревом заснеженным,
коченея Деда добротой,
и напрасно жду тебя я, нежный,
сильный, молчаливый и простой.
Вряд ли ты мне принесёшь в подарок
рук своих прохладное тепло.
Видно, новый год пройдёт, как старый, –
одиноко, зло и тяжело.
А тебе за вьюгой будут сниться
на окне морозные цветы
и огонь, слепляющий ресницы,
и слезами тающая ты.

           Москва, 1972

   Песенка  о  любви
     ( подражание  В. Высоцкому )

Расстались мы, по-моему, зазря.
Все беды наши будут позабыты
и, если посчитаться не дуря,
твои обиды –  и мои обиды.
         Я был тогда, конечное, не прав,
         когда корил тебя за иностранца:
         у них совсем не наш советский нрав,
         и даже не бывает менструаций.
Он, стало быть, не знал, что ты – жена,
а я не смог растолковать на ихнем.
Скрипел он зубом:  ты была нужна
как женщина, а может –  как врачиха.
         И я не смог ему врубить меж ног,
         боясь международного скандала.
         А может, он и вправду занемог?
         Зачем же ты про всё потом сказала?
Он не оформит брака через МИД –
зазря ты повелась с нездешней рожей.
Я не был никогда антисемит,
но сионистов не люблю я тоже.
         У них, арабов, ты учти, гарем,
         к тому ж, они (по Энгельсу) – евреи.
         Надует он тебя, что б я сгорел,
         а может быть, и наголо побреет.
Так лучше ты прости мои грехи,
а я клянусь, что Милку с Катькой брошу!
            ... А то давно не стираны портки
и запах в кухне очень нехороший.
         А если надо – я его найду
         и отучу любить советских женщин!
         Пущай не присылают к нам  инду-
         -сов и других страмотных
         деревенщин…
Москва,  1972



      Римейк  староанглийской  колыбельной
                “ Качайся, мой мальчик, то вправо, то влево;
          отец твой король, а мать – королева,
          сестра твоя леди в мехах и в шелку,
          а ты – барабанщик в гвардейском полку.. ”
Самуил Маршак, пер. с англ.
Качайся, мой мальчик, то влево, то вправо;
весёлая жизнь в нашей славной державе:
побудка, поверка… Сомнения прочь –
в невесты получишь ты царскую дочь.
Качайся, мой мальчик, и пусть тебе снится
далёкое царство, чужая граница;
твой полк наступает, гремит барабан..
А слёзы ночные– мираж и обман.
Качайся, мой мальчик. Пока не разбудят –
все люди на свете – чудесные люди,
и сабельки в ножнах, и палочки бьют..
А будет война – никого не убьют.

Качайся, мой мальчик, нельзя просыпаться:
твой полк покоряет далёкое царство,
и царь отдаёт барабанщику дочь,
и длится счастливая тёплая ночь.
Качайся, мой мальчик, то вправо, то влево;
довольны отец и его королева,
сестрёнка с братишкой танцуют гавот.
И право же, слёзы царевны не в счёт…
     Геленджик,  1975

       Песенка  о  визе
Я кажный день тяну, как все,
и не жеваю фрикасе,
одет как все, и кожа цвета беж.
Но усмотрело кэгэбэ
две червоточинки в судьбе
и не открыло визы в зарубеж.
Эй, дядя Вася, будь здоров!
Тебе чихать на докторов –
свои болячки ищешь ты у нас
Туда – запрос, сюда – запрос,
и вот уже решён вопрос,
что все плывут, а я, конечно, пас.
Во-первых, тем я нехорош,
что как-то раз дружил с Серёж-
-ей, также с Витей,
с Федей – видно, тож:
они теперь так далеко,
что не поверить мне легко,
что я на них моргал и не похож.
А во-вторых… Да, во-вторых,
я сочинил однажды стих
такой, что и в тетрадь не записал.
Но, на беду, не спал сосед:
он телепат, и мой сонет
тотчас куда положено попал.
Ах, море, синий океан,
остался я без дальних стран
и без валюты по рублю за фунт.
Тоска в висках, да геморрой,
и детки знают – не герой,
и кое-как – папашкою – зовут.
Что ж, дядя Вася, жизнь – игра,
и то, что не прошло вчера,
ещё тебе я выложу на стол:
ударник, честный семьянин,
жену сменил, друзей сменил, –
и ты черкнёшь:
– Годится на все сто!
     Геленджик,  1983


     Песенка  о  несостоявшемся  рейсе
;.  Отдав швартовы там, в Геленджике,
пройдя насквозь Босфор и Дарданелы,
ты судно оседлаешь, как жокей
свою лошадку – бережно и смело.
;.  А здесь, на Адриатике, шторма
бьют в острова лазоревым прибоем.
За дальним горизонтом спят дома,
где, может быть, нас ждут ещё с тобою.
;.  Навстречу нам когда-то Одиссей
шёл за руном, забыв свою Итаку.
А мы не станем забывать детей
и скупим всю, как есть, в Пирее жваку.
;.  В Марселе ж, как известно. кабаки,
плывут по плинтуарам полудамы.
Но мы, страны Советской моряки,
гляди на них с достоинством и прямо.
;.  И, закусив удила якорей,
в аллюре норовистом иноходца,
наш шип спешит снять профили скорей,
чтобы назад сбежать в свою Находку.
;.  Но мы с надеждой будем вспоминать
далёкое и сонное Палермо,
где снова будем, может быть – как знать! –
но то, что были – это уж наверно…
-------------------------------------------------------
(*)  … на  НИС «Геолог Пётр Антропов»,
       в который я  так и  не сходил
     Геленджик,  1984


Подражание 
Зауру  Квижинадзе

Почему очами
водишь ты сердито?
Я вошёл случайно,
дверь была открыта.
Может, это к счастью: 
посидим, покурим.
Я вот тоже часто,
как и ты, тоскую.
Ветер белой пеной
бьёт в иллюминатор.
Здесь, в железных стенах,
ты одна – отрада.
До любви – далёко,
полпланеты лёту.
Ни к чему морока,
не сердись, ну что ты?
Нас качало в небе,
на земле качало.
Не бывать измене,
где любви начало.
Я не помешаю
твоему молчанью:
ты уже большая,
я – вошёл случайно…
НИС «Морской геолог», 1986
      
;   ;   ;   
Заговаривая беды под гитару,
мы пропели, друг мой, годы, стали стары,
и места уже давно позабывали,
где когда-то вроде счастливы бывали.
И зелёная полоска в океане
нас давно уже с тобой к себе не манит.
Что искать нам там,
под пальмами на рифах?
Разве только новый лад для наших грифов…
А туман неверья в завтра и удачу
оседает на глазах.
Но мы не плачем.
Может быть, ещё удача к нам вернётся
тем лучом зелёным на закате солнца…
Индийский океан,  1989.


Александру Танкову,
матросу  и  человеку
„Суета сует, и томление духа…”
   Екклезиаст.
Ты на свете прожил четверть века,
большинство морей избороздил,
но нигде не встретил человека,
равного по мере чуйств и сил.
Попадал в лихие передряги,
и ещё, возможно, попадёшь.
Но, в любой компании и драке
Ты друзей своих не подведёшь.
Ах, Саша, держи штаны, держи карман!
Ах, Саша, нам жизнь досталась задарма…
Ох, Саша, ещё дадим мы прикурить,
      ещё нам есть кого любить!…
А в Находке встретил ты девчонку;
понял сразу – с ней пришла хана.
И тогда у ей из-под юбчонки
ты достал лихого пацана.
Ни в Шанхае и ни в Сингапуре
киндеров таких не отыскать!
Будет, как папаня, тёткам – дурам
потихоньку м;зги полоскать.
Ах, Саша, на баке помни, где корма!
Ах, Саша, вся наша жизнь – сплошной обман…
Ох, Саша, ещё дадим мы прикурить,
      ещё нам есть кого любить!…
У тебя сегодня именины,
и за „люминатором” штормит.
А посуда ржавая – „Федыня” (*)
в горках Магеллановых бежит.
Под килём не семь, а тыщи футов,
и земля далёко, и родня.
А у нас веселье, потому как
не видать такого больше дня!
Ах, Саша, держи штаны, держи карман!
Ах, Саша, нам жизнь досталась задарма…
Ох, Саша, ещё дадим мы прикурить,
      ещё нам есть кого любить!…
(*) –  НИС «Профессор Федынский»
Тихий океан, 1993.

;   ;   ;   
А.Г. Кротову, на память о НИС „Логачев”
и о  „5th  Floating  University  Cruise”

О чём, гитара, плачешь,
о чём, дружок, поёшь?
Что в переборе прячешь,
Куда меня зовёшь?
Какие рвёшь из сердца
заветные слова,
когда всё так „до дверцы”
и ноет голова?
Кронштадт на горизонте;
домой  – рукой подать.
Но вы, друзья, извольте
немного обождать,
пока прибудет лоцман,
„добро” таможня даст
и перечислит боцман,
кому он вырвет глаз.
Мы шли вокруг Европы
от Крита в город Брест,
где потрепал нам.. спины
лихой шалун – зюйд-вест,
где в ихнем IFREMER'е (*)
нас ждали, как родных,
Жан-Поли и Жан-Пьеры –
так выпьем же за них!
…Сойдём на берег утром,
по Гаванской пройдём
и позабудем мудро
про наш плавучий дом…
А ты молчи, гитара,
не плачь и не рыдай,
держи мотивчик старый
и боле не страдай…
(*) –  Французский Институт океанологии

Санкт-Петербург.,  1995.















 Оглавление

    С т и х и
Цветаевский мотив ………………………………………………………………………………   2
* * * (Иди ко мне, живая, теплая..)  ……………………………………………………………   2
В дождь  (Ночь. Не спится…)  …………………………………………………………………   2
В поезде на юг  ………………………………………………………………………………….   3
Комета «Геленджик – Сочи»  ………………………………………………………………….   3
* * * (Время. Светает. Плачут собаки…)  ……………………………………………………..   3
Среди ночи (И пусть тебе приснится…)  ……………………………………………………..   4
Рефлексия (Быть – или не быть…)  ……………………………………………………………   4
Непрожитое  [А. Городницкому]  ……………………………………………………………..   5
* * * (Так что же с миром происходит?..)  …………………………………………………….   5
Мечта  (Не шуми, мати, ...)  …………………………………………………………………….   6
Седьмица  (Семь дьяволов…)  ….……………………………………………………………...   6
Бессоница  (Всю ночь не спал…)  …………………………………………………………….   7
* * *  (Хорошо быть идиотом…)  ……………………………………………………………..   7
* * *  (Не бойтесь смерти, господа!..)  ………………………………………………………..   8
* * *  (Завяли розы от жары…)  ……………………………………………………………….   8
* * *  (Опыт жизни отдельной…)  …………………………………………………………….   8
* * *  (Душа в спокойствие приходит…)  …………………………………………………….   9
* * *  (Может быть, я таким от рождения был…)  ……………………………………………   9
Моя Голгофа  …………………………………………………………………………………… 10
* * *  (Не ищите меня там, где прежде…)  …………………………………………………… 10
* * *  (Уймись, лимническая муза!..)  ………………………………………………………… 11
Бейты  …………………………………………………………………………………………… 11
* * *  (опять смягчилось всё в мелодии…)  ………………………………………………….. 11
Мировоззрение  ………………………………………………………………………………… 12
* * *  (Лина! Я сижу и жду тебя…)  ………………………………………………………….. 13
Подражание А. Вертинскому  (Лине)  ……………………………………………………….. 13
* * *  (На море что угодно явится…)  ………………………………………………………… 13
Подарки себе  [Н.Бойкову]  …………………………………………………………………… 14
Декламация против деклараций  ……………………………………………………………... 15
Петушиный крик  ……………………………………………………………………………… 16
Суеверие  (Я замечал: едва заговоришь…)  …………………………………………………. 17
Парафразис на «Тюремные стихи» Гийома Аполлинера  ………………………………….. 17
Как трудно ждать  ……………………………………………………………………………… 17
Моментальный снимок  ………………………………………………………………………. 18
Говорю с женой по телефону  ………………………………………………………………... 18
* * *  ( Мы умными бываем…)  ………………………………………………………………. 18
Философема  …………………………………………………………………………………… 19
Es denket  (Задождило опять…)  …………. …………………………………………………. 19
* * *  (Друзья мои, где вы? Вы были – и нет…)  ……………………………………………... 20
* * *  (Высокий штиль мне стал доступен…)  ………………………………………………… 20
* * *  (Великокняжеская Русь…)  …………………………………………………………….. 21
* * *  (Я стоял, пил пиво…)  ………………………………………………………………….. 21
Нас расплодилось как клопов  ……………………………………………………………….. 22
Брату Русу  (Раскосость азиатов…)  ………………………………………………………… 22
* * *  (Июнь кончается, и с ним…)  ………………………………………………………….. 23
* * *  (В празник провидцев…)  …………………………………………………………….... 24
Мгновение  (В растерянности, обычной…)  ………………………………………………... 24
От хорея до хореи  (Я стою на крыше мира…)  …………………………………………….. 25
Геофизический момент  ………………………………………………………………………. 27
Септима – брату  ……………………………………………………………………………….. 27
* * *  (Подрубили соколу крылья…)  ………………………………………………………… 30
Эпитафия самоубийце  ………………………………………………………………………… 30
* * *  (Война, война со всех сторон…)  ………………………………………………………. 30
Кредо  (Пусть и не нажил словом…)  ………………………………………………………… 31
Аутотренинг к сорока пяти  …………………………………………………………………… 31
К 50-летию Г.И. Гнедкова  …………………………………………………………………….. 32
* * *  (Прогнать дурман из головы…)  ………………………………………………………... 32
Рождественское послание – 2002  …………………………………………………………….. 33

25 января, Татьянин день  ……………………………………………………………………... 33
Киту – в день ангела  ………………………………………………………….……………...... 34
* * *  (Всю ночь шёл снег…)  …………………………………………………………………. 34
Куда кривая вывезет  …………………………………………………………………………... 35
На скверу  ( Вот осень. Жёлто всё и временно…)  ………………………………………….. 36
* * *  ( На всё человека не хватит…)  ………………………………………………………… 36
П е с н и
Песенка бравых моряков – научников  ………………………………………………………. 38
Снегурочка  …………………………………………………………………………………….. 38
Песенка о любви  (подражание В.Высоцкому)  …………………………………………….. 39
Римейк староанглийской колыбельной  ……………..………………………………………. 39
Песенка о визе  …………………………………………………………………………………. 40
Песенка о несостоявшемся рейсе  ………………………………………………….…………. 40
Подражание Зауру Квижинадзе  ………………………………………………………………. 41
* * *  (Заговаривая беды под гитару…)  ……………………………………………………… 42
Александру Танкову, матросу и человеку  …………………………………………………… 42
* * *  (А.Г. Кротову, на память о НИС «Логачев»)  …………………………………………. 43